Последняя просьба

      Нужное ему место Накахара Чуя нашел быстро, несмотря на то, что маленький бар с вычурным названием «Лепесток сакуры» находился в полуподвальном помещении здания, расположенного в самой глубине одного из бедных квартала города, где дома разделяли только узкие темные и грязные подворотни, а сами здания буквально наползали друг на друга от тесной застройки.       Его несколько раз видели в этом заведении, не исключено, что он снова там появится. В нашем распоряжении не так много времени, Чуя, и я целиком и полностью полагаюсь на тебя. Только ты сможешь подобраться к нему максимально близко…       Безусловно, отдавая Накахаре этот холодный, расчетливый приказ, прозвучавший в мрачной тишине кабинета босса словно гром среди ясного неба, Мори Огай без слов высказал более чем очевидную осведомленность об отношениях бывших напарников. И снова, со всей свойственной ему безжалостностью напомнил о том, о чем Чуя предпочел бы забыть навсегда — о том, что же на самом деле связывало его с Дазаем на протяжении нескольких лет. Эти трогательные, нежные, интимные, а потому весьма болезненные воспоминания Чуя пытался забыть, стереть из своей памяти все это время, всеми силами и средствами — вплоть до чрезмерного употребления алкоголя и неконтролируемой жестокости во время заданий.       С момента ухода или, скорее, тайного позорного дезертирства Дазая из Портовой мафии минуло два года. За это время он ни разу открыто не объявился в городе или на горизонте Накахары, поэтому Чуя уже всерьез причислил его к мертвым. Но, как оказалось, мертвые имеют привычку иногда возвращаться с того света. И осложнять тем самым давно налаженную жизнедеятельность бывшим боссам, поскольку, владея самыми темными секретами и тайнами, они становятся слишком опасной фигурой на шахматной доске. И, следовательно, должны быть надежно устранены.       А еще мертвые возвращаются с того света, чтобы снова разбередить едва успевшие затянуться глубокие раны, нанесенные тем, кто так опрометчиво их однажды полюбил… Чуя всем сердцем предпочел бы, чтобы эту работу сделал кто-то другой. Но, как верно подметил Мори, ближе него к Дазаю никто из бывших коллег подобраться не смог бы.       Слегка пошатываясь, Чуя спустился по ступенькам, зашел внутрь бара и рассеянно осмотрелся. Интерьер был под стать всему этому кварталу — непритязательный, если не сказать нищий, и порядком обветшавший: приглушённый свет давно не мытых светильников, темные тона отделки, надёжно скрывавшие многодневную пыль и грязь, стандартная мебель и отсутствие даже негромкой фоновой музыки.       Ничего общего с излюбленным Дазаем «Люпином», в котором Чуе «посчастливилось» побывать лишь раз: после ухода Дазая он однажды забрел туда, будучи уже изрядно подшофе, и с плохо скрываемой тоской в покрасневших от слез голубых глазах, сжавшись в комок, просидел за стойкой со стаканом виски невесть сколько в надежде… На что? Что бывший напарник нечаянно может там появиться?       Тогда, в первые дни своего горького одиночества он постоянно чувствовал жгучую необходимость хотя бы просто поговорить с Дазаем, высказать ему все то, что скопилось у него на душе, но не имело другого выхода, кроме как до хрипоты кричать в пустой и оглушающей тишине общей квартиры в мучительном отчаянии от собственного бессилия что-либо изменить или вернуть…       В баре было немноголюдно: несколько посетителей одиноко сидели с выпивкой за маленькими столиками, высокие стулья, расставленные по периметру стойки, пустовали. Возможно, для основного наплыва желающих пропустить вечером стаканчик было еще слишком рано. Накахара присел на один из стульев, снял шляпу, положил ее рядом на стойку и без малейших колебаний в выборе напитка заказал бармену виски со льдом. Вряд ли в таком заведении ему предложили бы что-то элитное или даже мало-мальски удобоваримое, но для того, чтобы унять противную внутреннюю дрожь от тоскливого предвкушения того, что должно было произойти в этот вечер, сгодилось бы любое пойло. Чуя поймал себя на мысли, что от разрывавших нутро болезненных переживаний его и так вело не по-детски, чтобы он начал ни с того, ни с сего придираться к качеству выпивки: глядя на него, никто и не подумал бы, что он был трезв. Абсолютно трезв уже несколько дней, с того самого разговора с боссом, озвучившим ему очередное срочное задание, лишившее его спокойствия, аппетита и нормального сна, не говоря уже о желании выпить.       Убей его, Чуя. Сделай это для блага нашей организации, чьи интересы ты поклялся защищать. Для своих людей, жизнями которых ты дорожишь. Для будущего этого города. И для себя самого. Он предатель и заслуживает смерти. Этим ты только окажешь ему услугу: дашь то, чего он так жаждет. Ты должен убить его.       Воспоминание о словах босса ледяным холодом расползлось по грудной клетке, заставив Чую невольно вздрогнуть и сжать в кулаки лежащие на стойке кисти рук, туго обтянутые перчатками. Помутневшие от напряжения и недосыпа глаза защипало от непрошеной влаги, и он с силой зажмурился, загоняя слезы назад. От тягостных размышлений его отвлек бармен, соизволивший наконец поставить перед Чуей его заказ. С обслуживанием он не торопился, решив, видимо, что новый посетитель уже был порядком нетрезв. Что и требовалось доказать, подумал Чуя и парой щедрых глотков осушил стакан, звякнув не успевшими растаять кубиками льда о стеклянные стенки. Как он и предполагал, виски оказался отвратительным, но приятно обжег глотку и пищевод и привычным теплом разлился по пустому с самого утра желудку. Он поморщился от дрянного послевкусия, поставил стакан на картонную подставку и жестом показал повторить. Бармен нахмурился: внешний вид гостя вызывал в нем сомнения, что по возрасту тому уже можно подавать алкоголь. Но после того, как достаточно крупная купюра перекочевала из кармана пальто Чуи на стойку рядом с его опустевшим стаканом, он все-таки взял бутылку, и янтарная жидкость снова покрыла толстое дно стакана на высоту в два пальца.       Накахара едва заметно кивнул и обхватил посудину подрагивавшими пальцами, но пить не спешил, словно ожидая какого-то сигнала. Или скорого появления чего-то рокового и неизбежного. Предчувствие не обмануло: в этот момент рядом с ним на сплошь покрытую царапинами деревянную стойку легла чья-то рука. Чуя скосил глаза и увидел до боли знакомое худое предплечье, обернутое полосками бинтов до самого запястья, тонкую кисть с выступавшими сквозь бледную кожу голубыми прожилками вен, длинные пальцы с красивыми рельефными костяшками и шершавыми подушечками. Дыхание мгновенно перехватило от нахлынувших противоречивых эмоций — внутри быстро сменяли друг друга грусть, радость, тоска, боль и безумное желание сжать эти пальцы в своей ладони, чтобы почувствовать их тепло.       Чую всегда удивляло: Дазай вечно держал руки в карманах, редко использовал оружие и с собой его почти никогда не носил, но его ладони постоянно были сухими, обветренными и шероховатыми на ощупь. Вот и сейчас даже в неярком освещении бара он отчетливо увидел шершавую кожу тыльной стороны ладоней бывшего напарника. И тут же по его телу пробежала сладкая волна истомы при воспоминании о том, как эти самые руки касались его обнаженной кожи, гладили и ласкали ее, слегка царапая, причиняя боль и одновременно разжигая адский огонь желания максимально продлить эти прикосновения, раствориться в них без остатка.       — Изменяешь своим пристрастиям, Чиби? — вместо приветствия произнес Дазай, занимая соседний с Чуей стул. Даже не глядя на него, только по голосу Чуя понял, что на лице бывшего напарника была сейчас широкая самодовольная ухмылка. И что он ни капельки не удивлен неожиданному появлению бывшего напарника.       — Пристрастия изменились, — тихо пробурчал Чуя в ответ. Он по-прежнему сверлил взглядом напиток в своем стакане, но так к нему и не притронулся.       — И давно? — Дазай подпер ладонью подбородок и заинтересованно посмотрел на Чую, словно ожидал, что тот сейчас начнет изливать ему подробности своей жизни за минувшее время. Он ничего не заказывал, но буквально через минуту перед ним уже стоял стакан с выпивкой. Он явно был тут постоянным клиентом, подумал Чуя, раз персоналу так хорошо были известны его вкусы. На вопрос Дазая он сначала лишь неопределенно дернул плечами и промолчал. «Два года, Дазай. Много ли это для тебя? Для меня вечность, чертов ублюдок» — ему хотелось бросить эти слова Дазаю прямо в лицо, но вместо этого он ответил:       — Два года. — И прозвучало это так спокойно и буднично, словно речь шла о двух днях.       Чуя рассеянно порылся в карманах накинутого на плечи пальто и выудил оттуда пачку сигарет и зажигалку. Его заметно потряхивало, взгляд был расфокусирован, руки дрожали. Он поднял голову и глянул на бармена. Тот покачал головой и указал на табличку на стене, запрещавшую посетителям курить внутри заведения. Чуя вздохнул, вынутая из пачки не зажженная сигарета так и осталась зажата между его пальцами.       — А пить ты так и не научился, — издевательски хмыкнув, произнес Дазай, наблюдая за его манипуляциями и не постеснявшись вложить в свое замечание максимум фирменного едкого сарказма. Хлебнув выпивки, он тут же спросил:       — Ты ведь здесь не для того, чтобы составить мне компанию, так?       Впервые с момента появления бывшего напарника в баре и начала их странной беседы Чуя повернулся в его сторону и посмотрел прямо в насмешливо прищуренные карие глаза с до боли знакомыми золотыми искорками в глубине радужек. И без того бешено стучавшее сердце отдалось в груди новым приступом тахикардии.       За минувшие два года Дазай внешне почти не изменился, может, только вытянулся в росте еще сильнее и сменил свой черный гардероб на одежду светлых тонов. Чуя с каким-то мучительным наслаждением смотрел на сильно отросшие и лежавшие в милом беспорядке каштановые волосы, мягкими волнами обрамлявшие красивое лицо, длинную челку, прикрывавшую лоб. И лукавую усмешку, как всегда, не сулившую ничего хорошего тому, кому она была адресована. Лишь глупой фальшивой повязки на лице Дазая больше не было.       Чуя осознал, что уже пару минут тоскливо пялился на Дазая, и кивнул, отвечая на заданный им вопрос. От этого движения перед глазами слегка поплыло. Он сглотнул внезапно подступивший к горлу тугой комок и произнес:       — Надо поговорить, не находишь? Только выйдем на улицу, курить хочу.       Он первым спустился с высокого стула на пол, слегка качнулся на ослабевших ногах и медленно побрел к выходу. Шагов следовавшего за ним Дазая он не слышал, но оборачиваться и проверять Чуя не стал. Подъем по ступенькам полуподвала дался ему нелегко, ноги налились тяжестью и норовили запнуться о каждую ступеньку. Оказавшись наверху, Чуя свернул в темный проулок, так удачно оказавшийся рядом. Сделав несколько спотыкающихся шагов, наверняка вызвавших в шедшем следом Дазае невольное желание подхватить под локоть, если он вдруг упадет, Чуя в изнеможении привалился спиной к обшарпанной кирпичной стене. Силы были на исходе, и он уже совсем не был уверен в том, что в итоге их останется достаточно, чтобы выполнить приказ босса.       Чуя прикурил от огонька зажигалки, глубоко затянулся и, коснувшись затылком холодной кирпичной кладки, выдохнул горький табачный дым с примесью терпких вишнёвых ноток. Пристально наблюдавший за ним на расстоянии пары шагов Дазай, подошёл ближе и криво усмехнулся своим мыслям: за все время, что был знаком с Чуей, он впервые не смог сходу распознать его намерения.

***

      Увидев Накахару сегодня в баре, Дазай ожидал всего, на что обычно был способен бывший напарник с его ставшим притчей во языцех взрывным нравом: его не удивило бы, если бы тот кричал, крушил все вокруг руками, ногами и способностью, разбил бы Дазаю лицо, переломал все кости, живого места не оставил, чтобы выместить всю боль и ярость на внезапно вернувшемся из небытия любовнике.       Но ничего из предполагаемого Дазаем не произошло. Вот и сейчас Чуя просто стоял у стены, упершись спиной, чтобы не шататься из стороны в сторону, молчал и нервно курил. «Собирается с мыслями, подбирает слова? Если нет, то что? Зачем он тут?» Вопросы крутились в его гениальной голове, но ответа на них не было.       То, что рано или поздно на него выйдет кто-то из портовых, Дазай не сомневался. Относительно недавно он наконец перестал прятаться, хоть и открыто пока нигде не появлялся и тем более не горел желанием столкнуться нос к носу с бывшими коллегами по работе. Но даже немного обрадовался, что сегодня Накахара пришел к нему. Два года — немалый срок, и он все-таки успел по-своему соскучиться по напарнику. Чуя заметно изменился, хотя старше выглядеть не стал даже благодаря одежде, которую теперь носил. И, кажется, так и остался все таким же коротышкой. Его волосы отрасли и падали на плечи мягкими рыжими волнами. Глаза сейчас не выглядели так пронизывающе ярко, как раньше, но Дазай решил, что причиной тому был выпитый алкоголь. Обычно Чуе хватало всего нескольких щедрых глотков, чтобы захмелеть.       Неужели он оказался тут просто для того, чтобы…       Он молча шагнул к Чуе вплотную и прижал его своим телом к стене. Так же молча вынул из его пальцев уже догоревшую до фильтра сигарету и, приподняв другой рукой его бледное лицо за подбородок, заглянул в голубые глаза, пьяно поблескивавшие в темноте подворотни. Не раздумывая ни секунды, тут же накрыл его мягкие податливые губы своими в глубоком поцелуе и вдохнул изо рта Чуи дым его последней затяжки, самой глубокой и самой горькой, наслаждаясь забытыми ощущениями, которые безотказно сносили ему крышу в прошлом: это стало одним из самых сильных его кинков — целовать Чую, когда тот курил, и делить с ним дыхание, наполненное сигаретным дымом. Сам Дазай этой вредной привычкой не страдал.       Чуя не отстранился. Наоборот, обхватив Дазая за талию ослабевшими руками, он закрыл глаза, притиснулся к нему и с каким-то болезненным отчаянием отвечал на поцелуй, словно находился на пороге смерти, и только этот поцелуй мог сейчас спасти ему жизнь. Пальто соскользнуло с его плеч на землю. Щеки запылали, по телу побежали волны горячих мурашек, внутри все перевернулось или, может быть, стало на свои места — от долгожданной близости Дазая, его рук, сжимавших тело, губ, плавивших все его существо и превращавших в податливый воск, его всего. Желание вспыхнуло в нем мгновенно, как сухой порох вспыхивает от малейшей искры. Не разрывая поцелуя, Чуя обеими руками уцепился за полы плаща Дазая и сильнее вжался в него, позволив почувствовать свое, уже довольно ощутимое напряжение в паху, оттянувшее ткань ставших тесными брюк.       Дазай разорвал поцелуй и немного отстранился, с довольной усмешкой победителя наблюдая эффект, произведенный своими действиями. Чуя как будто только этого ждал. Он опустил глаза, нащупал ремень на брюках Дазая и стал опускаться перед ним на колени, царапая непослушными пальцами металлическую пряжку и пытаясь ее расстегнуть. Осознав, что собирался сделать бывший напарник, Дазай перестал улыбаться. Он схватил Чую за плечи, легонько встряхнул, резким рывком поднял на ноги и снова прижал к стене.       — Что ты творишь? — с внезапно проснувшейся злостью в голосе спросил он.       — Ты же хочешь, — тихо прошелестело в ответ.       Да, черт возьми, он хотел Чую, очень хотел, но…       — Не так. И не здесь, — холодно произнес Дазай.       — У меня не так много времени…       Чуя развернулся лицом к стене, ухватился пальцами за прохладный кирпич и призывно прогнулся в спине. Эта недвусмысленная поза обожгла Дазая словно языками пламени, до предела распалив и без того бушевавшую в нем дьявольским пожаром похоть. Он притиснулся к Чуе, уткнулся лицом в шелковые волосы на затылке и вдохнул такой знакомый персиковый аромат его шампуня. Откинул прядь с плеча и коснулся влажными горячими губами маленького ушка, лаская языком раковину и посасывая мочку. Потом спустился поцелуями к шее, к тому самому месту, которого всегда касался, когда обнулял Порчу, где под белоснежной кожей сильной, упрямой жизнью билась маленькая венка.       Он расстегнул пуговицы на рубашке Чуи, насколько позволила охватывавшая его грудь портупея, и, оттянув воротник в сторону, покрыл оголившееся плечо и ключицу поцелуями, засасывая и прикусывая беззащитную плоть. Ласкал обнаженную кожу под тканью рубашки подушечками пальцев, чувствуя, как Чуя вздрагивал от каждого его прикосновения, подставляясь под шероховатые ладони, и сильнее льнул к его бедрам своими. Дазай наощупь нашел застежку на брюках Чуи и, расстегнув ширинку, нырнул рукой под белье. Огладил большим пальцем налившуюся головку, размазывая по ней выступивший предэякулят, и услышал тихий возбужденный стон. Обхватив каменно стоявший член, он начал нежно, но активно двигать рукой вверх и вниз по стволу, оглаживая чувствительную кожу с проступившими на ней венами, спускался к мошонке и перебирал пальцами тяжелые яички. Дазай с наслаждением наблюдал, как Чуя елозил перед ним в попытке подстроится под заданный ритм и толкался в кольцо сжимавших член пальцев, издавая приглушенные, но такие сладкие для ушей Дазая стоны.       Много времени для того, чтобы достичь разрядки, Чуе не понадобилось, долгое воздержание дало о себе знать: за прошедшие с момента ухода Дазая два года он никому не дал даже прикоснуться к себе, лишь время от времени сбрасывал напряжение в ванной, когда становилось совсем невмоготу, стоя перед зеркалом и с ненавистью глядя на собственное отражение. Поэтому буквально через несколько минут, содрогнувшись всем телом, он сдавленно вскрикнул и обильно кончил в ладонь Дазая, прикусив зубами ладонь через кожу перчатки.       Дазай удовлетворенно хмыкнул.       — Ты же знаешь, будет больно, — сказал он, другой рукой стаскивая с Чуи брюки вместе с бельем.       — Плевать, — ответил Чуя. — Ничего не говори, просто сделай.       Он наклонился вперед и, встав на носочки, выпятил зад, по-прежнему цепляясь за кирпичную кладку стены в качестве опоры. Прикрыв длинными полами своего плаща его обнаженное тело от промозглой прохлады проулка, Дазай склонился над ним и прошелся выпачканной спермой Чуи ладонью между его ягодиц, смазывая сфинктер. После оргазма мышцы были немного расслаблены. Он вставил сразу два пальца, пока всего на одну фалангу, но все равно заставил Чую вздрогнуть и резко выдохнуть от боли. С каждым движением проникая чуть глубже, он постепенно растягивал вход и давал Чуе привыкнуть к наполненности. Когда смог войти уже по костяшки, то слегка провернул пальцы, аккуратно огладив внутри нежные стенки. Дазай тут же попробовал сменить угол проникновения, попал по простате и выбил из успевшего снова возбудиться и уже пытавшегося насадиться на его пальцы Чуи приглушенный стон. Ему хотелось прошептать: «Я буду осторожен и не причиню тебе лишней боли», но он молчал, с несвойственным ему послушанием выполняя просьбу бывшего напарника.       Третий палец Дазай добавлять не стал. Расстегнув брюки и приспустив белье, он вынул пальцы и пристроился к Чуе сзади, придерживая за тазовые косточки. Было неудобно, в такой позе ощутимая разница в росте в его пользу оборачивалась против него, и Дазаю пришлось согнуть колени. Приставив сочившуюся смазкой головку члена к раскрытому колечку мышц, он осторожно толкнулся внутрь и сразу вошел наполовину своей немалой длины. Он выдохнул от удовольствия, ноги чуть не подкосились от крышесносного ощущения того, какой Чуя внутри горячий и узкий.       Чуя всхлипнул. Принимать в себя член все-таки было гораздо больнее, чем пальцы, тем более без смазки. Дазай замер на пару секунд, давая ему привыкнуть, и снова толкнулся. Он изо всех сил пытался сдержаться, чтобы не сорваться на быстрый темп, но не смог: несколько жестких фрикций, заставивших Чую стиснуть зубы, сдерживая крик, и царапать пальцами кирпич, и Дазай вошел полностью, по самую мошонку. Но, даже осознавая, что причинил адскую боль, он не остановился. Задыхаясь от переполнявшей его дикой похоти, едва сдерживая рвущиеся наружу стоны, он продолжив яростно вдалбливаться в нутро Накахары, грозя порвать плохо растянутый вход.       А Чуя упивался обрушившейся на него болью, считая, что сполна заслужил каждое ее мгновение. За то, что сделал, и особенно за то, что ему предстояло сделать. Эта боль совсем не была мучительной, сейчас она была сладкой и желанной, такой же, какой всегда была для него близость с Дазаем — человеком, который с первых минут знакомства стал ему небезразличен. Он мог бы вытерпеть во сто крат больше, лишь бы вечно раздражающий его напарник и любовник всегда был рядом.       Но вскоре боль ушла, осталось только чистое концентрированное наслаждение тем, что делал с ним сейчас Дазай. Тем, с какой неистовой, животной яростью он насаживал Чую на свой член и до синяков стискивал его бедра, заставляя забыть обо всем, вытрахивая из Накахары все прочие ощущения, кроме греховного удовольствия принадлежать только Дазаю каждой клеточкой своего тела. И всей душой. Если бы, подобно дьяволу, Дазай захотел забрать ее себе, Чуя без колебаний отдал бы ему всего себя.       Дазаю тоже слишком много времени для разрядки не потребовалось. Он так сильно завелся от низменной, подчиняющейся и податливой близости Чуи, что скорый оргазм накрыл его с головой подобно цунами: продолжая фрикции, он вдруг согнулся пополам, почти опрокинувшись на едва державшегося на ногах Чую, и вжался в него так сильно, как только было возможно. Потом выпрямился, затрясся от охватившей все его тело сладостной судороги, едва успел выскользнуть из Чуи и тут же с протяжным полувздохом-полустоном излился на его зад, прижимаясь пульсирующим членом.       В пылу собственного удовольствия Дазай совсем забыл про то, что Чуе тоже требовалось внимание, но для последнего это было вполне предсказуемо — нежности и заботы от бывшего напарника он никогда не ждал. Дазай немного отдышался и выпустил совсем ослабевшего Чую из железной хватки своих рук, достал из кармана носовой платок и помог Чуе вытереться и вернуть на место одежду. После кое-как вытерся сам и привел себя в порядок, выкинув смятый испачканный платок. Он поднял пальто Чуи и, встряхнув от грязи, накинул ему на плечи, обнимая руками, чтобы немного согреть его трясущееся тело. В голове было совершенно пусто, а в теле после разрядки поселилась легкая расслабленность. Дазай подумал, что сейчас было бы очень кстати переместиться вместе с Чуей куда-нибудь, где есть хорошая выпивка и горячая ванна, чтобы смыть с тел липкие следы взаимной страсти. И мягкая постель, чтобы отдохнуть вдвоем или, может быть, снова заняться любовью в более подходящей для этого обстановке.       Дазай сыто улыбнулся своим мыслям и посмотрел на Чую. Глаза уже привыкли к темноте, и он отчетливо разглядел… Слезы, наполнившие покрасневшие и печально смотрящие на него голубые глаза. Опустив взгляд ниже, он увидел, что в грудную клетку, прямо напротив сердца, легонько упирался кончик лезвия ножа, крепко зажатого сразу двумя ладонями в черных перчатках. Улыбка тут же пропала с его губ, непонимающим взглядом он снова глянул в огромные влажные голубые омуты.       — Он сказал, что смерть — лучший исход для таких как ты, грязных предателей, способных безжалостно разрушить все, что он так долго создавал, — хриплым шепотом произнес Чуя, по-прежнему не отрывая взора от карих глаз, в которых уже не было ни тени удивления. Страха тоже не было. — Скажешь что-нибудь на прощание, Дазай?       — Пусть твоя рука не дрогнет, Чуя. — Дазай увидел, как по щеке бывшего напарника все-таки скатилась прозрачная слезинка.       Обхватив Чую руками, он притиснулся к нему сильнее и тут же ощутил, как острое лезвие слегка проткнуло ткань его одежды и вонзилось кончиком в кожу. В груди мгновенно разлилось липкое тепло от выступившей из ранки крови, но боли не было. Было хорошо.       Не позволив себе раздумывать, Дазай вдруг резко навалился на Чую, снова вжимая его спиной в стену. Двадцать сантиметров заточенной стали легко вошли в его грудную клетку по самую рукоять, но боли он по-прежнему не почувствовал. Только нестерпимый жар, словно внутри разгорелось открытое пламя. По одежде вокруг торчащей из груди рукояти ножа медленно расплывалось багровое пятно. Дазай судорожно выдохнул, его губы тронула легкая усмешка. Уже не в состоянии сделать очередной вдох, он попытался встретиться с Чуей взглядом, чтобы хотя бы так, без слов, поблагодарить его за долгожданное избавление от земных страданий, но не успел, его карие глаза тут же закатились. Чуя выпустил рукоять из своих сведенных судорогой ладоней, Дазай медленно осел на землю под ноги бывшего напарника и завалился на бок.

***

      Дело было сделано. Чуя в изнеможении запрокинул голову и коснулся пульсирующим болью затылком холодной кирпичной стены позади себя. Сильно хотелось курить, но ему нужно было найти в себе силы, чтобы побыстрее покинуть место убийства. Он вытер влажное от слез лицо тыльной стороной ладони и оттолкнулся от стены. Немного постоял, пытаясь взять себя в руки, и медленно пошел к выходу из проулка, кутаясь в пальто. На тело Дазая, оставшееся лежать на грязном асфальте, он ни разу не оглянулся.       Около выхода он достал из кармана телефон и, сделав сначала более важный короткий звонок, затем набрал босса и отчитался ему о том, что задание выполнено. Выслушав сдержанную похвалу Мори и информацию о том, что завтра Чуя может взять выходной, он нажал иконку завершения вызова. И вспомнил, что его шляпа так и осталась лежать на стойке бара.       Скорая уже спешила к указанному Чуей месту. Ему же оставалось только надеяться, что дьявольская живучесть Дазая и в этот раз позволит ему выкарабкаться с того света.       Его рука не дрогнула. Но в тот момент, когда Дазай навалился на нож, Чуя немного изменил угол, под которым лезвие вошло в его тело, чтобы не задеть сердце.       Ведь убить единственного человека, которого он любил больше жизни, Накахара не смог бы никогда.