Наследие тигра

«Каждый шанс — это вызов: ты останешься тем же или станешь кем-то большим?»

***

Кабинет Хокаге был тише обычного. За окнами скользили отблески закатного света, окрашивая стены в янтарные и алые тона. Четвёртый — Хокаге Минато Намикадзе — стоял у своего стола, держа в руках аккуратно сложенный пергамент. Его взгляд задерживался на строчках дольше, чем следовало бы. Он читал письмо, написанное резким, неровным почерком, в котором всё ещё чувствовалась боль и отчаяние. Он знал это имя. И знал того, кто его носил. — Он пишет, — проговорил Минато медленно, не глядя на девушку, — что если он не вернётся, я должен предоставить тебе защиту… и возможность жить в деревне. Он называет тебя своей сестрой. Сайя молчала. Она стояла прямо, руки опущены по швам, взгляд направлен в одну точку — на стену с древком флага Конохи. Её губы были сжаты. Она знала, что всё может провалиться. Что Минато Хокаге — добрый, но не наивный. Что в деревне, где она родилась, все мертвы, как и её клан. — Ты была связана с Орочимару, — напомнил он. — Ты — не просто случайный перебежчик. — Я хочу быть ниндзя Конохи, — сказала она тихо, но с отчётливой силой. — Я не ищу прощения. Я прошу возможности. Он, наконец, поднял глаза. Мягкие, внимательные — но полные опасений. — Почему? — спросил он. Сайя сделала шаг вперёд. На долю секунды тень легла на её лицо, но она не отвела взгляда. — Потому что я знаю его изнутри. Его лаборатории, методы, сеть информаторов, имена. Я была… частью этого. Меня растили как инструмент. Но я сбежала. Мой брат отдал за это много. Если вы примете меня — я отдам всё, что знаю. Всё, что умею. Я не прошу доверия. Я прошу шанс. Минато молчал. Потом тихо вдохнул. — Ты знаешь, сколько людей в этом здании сейчас наготове? Только скажи — и ты не выйдешь отсюда. — Знаю, — она кивнула. — Но я пришла всё равно. Повисла долгая тишина. Потом он снова посмотрел на письмо. Кончиками пальцев провёл по имени, написанному внизу. Его губы беззвучно прошептали: «Я доверяю ей, друг. Прошу — не отказывай ей так же, как когда-то отказали мне.» Он сложил письмо. Опустил руки. И в первый раз посмотрел на неё — не как на подозреваемую. А как на бойца, который выбрал Коноху. — Тогда докажи это. С завтрашнего дня — ты под наблюдением Анбу и их тренировками. Покажешь что умеешь. И если ты права… мы дадим тебе шанс. Сайя медленно опустила голову в поклоне. — Спасибо, Хокаге-сама. В её глазах не было облегчения. Только решимость. И долгий, едва заметный отблеск горечи — за тех, чьи имена она не называла.

***

Щелчки тетивы уже сливались в один — слепая пальба из балконов не прекращалась. Какаши стоял рядом, заслоняя её собой. Он что-то говорил — но Сайя уже не слушала. Боль в плече пульсировала, стрела обжигала кожу — и с каждым ударом сердца её грудь наполнялась не страхом, а яростью. Хищной, обжигающей, холодной в своей сути. — Идиот, — процедила она, не столько к нему, сколько в воздух, — тебе бы и в голову попали. Рука сжалась на древке арбалетного болта. Какаши только успел вскрикнуть: — Не дергай! Ещё глубже пойдёт — Но было поздно. Сайя, стиснув зубы до хруста, резко вырвала стрелу из плеча. Кровь брызнула тёмным фонтаном, залила рукав и грудь, но она не пошатнулась. Только прошипела, как раненая кошка. Глаза налились тьмой. — Хватит, — бросила она. — Я прикрою. Ты добиваешь. И не дожидаясь ответа, метнулась в дым. Как тень. Как смерть. Она была тише, чем шаг. Быстрее, чем взгляд. Первого арбалетчика настигла, пока он перезаряжал — перерезала горло в одно движение, не оглядываясь. Второму всадила болт — его же — в глазницу, прежде чем тот успел вскрикнуть. Третий успел повернуться — но тут же рухнул, с разорванным горлом. Какаши рванулся следом, врезаясь в рассеивающийся туман, и подхватил ритм. Его кунаи пели, каждый удар — чист, как суд. Дым начал рассеиваться. Свет заплясал по залу. Тела падали с балконов, как тени отрезанного прошлого. Они остались одни. И тогда — впервые за всё время — стало слышно: стоны. Плач. Хрипы. Пленники. Сайя тяжело дышала. Рука прижата к плечу, кровь всё ещё сочилась — но её глаза были чёрными от решимости. Какаши посмотрел на неё — и не сказал ни слова. Просто кивнул. Она кивнула в ответ. — Освобождаем. Быстро. Они спустились вниз. Цепи, ржавые и изъеденные кровью, гремели под пальцами. Люди едва дышали, с распухшими запястьями, с вырезанными знаками на коже. Кто-то не реагировал. Кто-то умолял не убивать. — Мы свои, — глухо сказал Какаши, срезая первую цепь. Сайя не говорила ничего. Лишь работала. Плечо горело, но в глазах было лишь одно: добить. Завершить. Не дать этому месту продолжаться ни на секунду дольше. Потому что кто-то должен был это остановить. И сегодня — это были они. Они вывели пленников наружу, в поросший бурьяном двор храма. Воздух был затхлым, горячим от старых каменных плит, но небо над ними было высоким, чистым — таким, что после мрака зала резало глаза. Люди шатались, кто-то падал на колени, кто-то хватался за траву, словно за якорь реальности. Они были обессилены, избиты, почти не говорили. Сайя молча опустилась рядом с измождённой женщиной, провела руками по её лицу, проверяя пульс. Жива. Пока. Рядом — ребёнок с запавшими глазами, мужчина с кровоподтёками на шее, юноша, который пытался всех подбадривать, хотя сам держался из последних сил. Сайя резко выпрямилась. — Я не успею всех. — Она выхватила из кармана свиток, развернула его на колене. Перо, чернила — быстрые, резкие иероглифы, как резь по воздуху. «Экстренная эвакуация. Срочная медицинская помощь. Местоположение: древний храм на юго-восточной границе. Десятки жертв. Возможны потери. Командование: Хатаке Какаши и Юкимура Сайя. Запрос на транспорт и медиков. Немедленно.» — Сору, — тихо. Она коснулась его морды, тигр поднял голову, улавливая её настрой. — Быстро. В Коноху. Найди Цунаде. Она свернула свиток, перевязала его защитной лентой и вложила в тонкий кожаный тубус, который отдала в пасть тигру. Её пальцы задержались на мехе. — Только не сбейся. Прямо в башню Хокаге. Она поймёт. — И, почти шёпотом: — Вернись. Сору рыкнул коротко, уверенно. И в следующее мгновение рванул с места — стремительный, как вспышка, растворяясь дыму, как призрак, сотканный из пепла и ветра. Сайя осталась стоять, глядя ему вслед. Рядом подошёл Асума, окинул взглядом поле — лежащие фигуры, кровавые повязки, усталые глаза. — Что теперь? Сайя заговорила холодно, почти отрешённо: — Теперь — мы идём на базу наёмников. Она повернулась к нему — сжав раненое плечо, лицо сосредоточенное, чужое. — Пока они не начали следующую жатву. Солнце начинало клониться к закату, и жара спадала, но напряжение в воздухе только нарастало. Пленники были собраны у разрушенной стены храма — кто сидел, кто лежал, обмотанный бинтами, кто просто смотрел в пустоту. Куренай с Шикамару организовывали импровизированный лагерь, Асума расставлял охрану. Какаши подошёл к Сайе. Он молчал, но взгляд уже говорил за него. Он скользнул по её плечу, наскоро перевязанному, по крови, проступающей сквозь ткань, по тому, как она пыталась держаться прямо, хотя явно теряла силы. — Ты не пойдёшь с нами, — тихо сказал он. Без приказа. Без давления. Просто — как есть. Сайя прищурилась, словно собиралась парировать, но он опередил: — Я знаю, ты не слабая. И я знаю, что ты можешь держаться на ногах, даже когда не должна. Но эти люди без тебя не справятся. Они верят тебе. Слушают тебя. Она отвела взгляд. Упрямо. — Это не твоя забота, — выдохнула. — Я справлюсь. Мы оба знаем, что тебе нужна подстраховка. Ближе к делу. Не правда. Ему не нужна подстраховка. Он наклонился чуть ближе. Тихо, но твёрдо: — Мне нужно, чтобы ты осталась. Не потому что я не верю в тебя. А потому что хочу, чтобы ты выжила. Пауза. — Я вернусь. Мы добьём базу. Ты — лечишь раненых. Защищаешь лагерь. До прибытия подкрепления. Сайя сжала челюсть. Она не хотела подчиняться. Не хотела признавать, что ей больно. Что она — выжата. Но… в его голосе не было надменности. Не было «я главный». Только забота. Невысказанная, но ощутимая, как дыхание за спиной. — Ладно, — сказала она после долгой тишины. — Только потому, что я им нужна. Он кивнул, медленно. — Только потому. Она снова перевязала бинт на плече, шагнула в сторону и остановилась. — Какаши, — сказала она, не оборачиваясь. Он поднял взгляд. — Не умирай там. — Я подумаю над этим, — коротко отозвался он, и в голосе его мелькнула та самая сухая ирония, которая всегда выдавала в нём живого. Сайя смотрела, как они уходят — тени, растворяющиеся в зелени и пыли. А потом развернулась, села у одного из раненых и приложила ладонь ко лбу мальчика лет десяти. Тот вздрогнул, но не отпрянул. Она выдохнула — глубоко, с горечью. Теперь она — тыл. Защитник. А он — где-то впереди, в сердце новой бури. И единственное, что она могла сейчас — ждать. Сайя работала молча. Под руки ей ложился следующий. Его плечо было рассечено — не смертельно, но глубоко. Она обработала рану чисто, ровно, без слов, не глядя в глаза. Перевязка, антисептик, контроль пульса — всё отточено. Руки двигались быстро, сдержанно, почти машинально. Лицо оставалось пустым. Рядом вернулся Сору. Он появился без звука, как всегда, из темноты. Лёг возле костра, чуть вытянув лапы. Дети, испуганные, но очарованные, со временем перебрались к нему ближе. Один мальчишка тихо прижался к его боку. Сору даже не шелохнулся — только приоткрыл один глаз и снова закрыл. Сайя закончила очередную перевязку и выпрямилась. Спина ныла, раненое плечо пульсировало. Но она не позволяла себе ни дрогнуть, ни вздохнуть. Тишина вокруг была плотная. Кто-то всхлипывал, кто-то просто смотрел в огонь. Свет от костра дрожал, отбрасывая тени на лица. Дым ел глаза, но никто не жаловался. — Простите, — наконец раздался голос. Мужчина, не старый, с перевязанным боком. — Простите, госпожа. Что будет дальше? Сайя задержала взгляд на его лице. Он говорил тихо, вежливо, но с отчаянием. Рядом лежала его сестра — без сознания. Он держал её руку. — Мы не можем остаться здесь, — продолжил он. — Нас слишком много. И никто из нас не может драться. Сайя кивнула. Спокойно. Ровно. Голос её прозвучал почти отстранённо: — Я вызвала подкрепление. Свиток доставил мой зверь. Он дошёл до Цунаде. Скоро пришлют отряд. Вас доставят в больницу. — А вы?.. Она опустила взгляд на свои окровавленные руки и спокойно сжала бинт. — Мы уничтожим базу наёмников, — коротко. Мужчина кивнул, будто не осмеливаясь просить больше. Но взгляд его остался — цепкий, благодарный. Сайя снова наклонилась — следующий раненый. Работать было проще, чем говорить. И тишина снова легла вокруг. Только тяжёлое дыхание, потрескивание костра и медленные, точные движения её рук. Сору, почти не открывая глаз, положил голову ближе к её ноге, как бы охраняя. И в этом было что-то древнее, спокойное. Как будто он знал — сейчас она держит на себе всё. И всё равно не дрожит. Дальше вечер лёг густыми сумерками. Воздух был тяжел от сырости и крови, от выжженного дыма. Лес, окружавший храм, стоял чёрной стеной, внутри которой пряталась опасность — и приближающийся отряд, если Сору добрался вовремя. Сайя молча обошла лагерь. Некоторые раненые уже спали, вымотанные болью и страхом. Дети сбились в кучку у Сору, который дремал с поднятой головой, зорко следя за тем, что творится вокруг. Кто-то из женщин тихо напевал себе под нос, укачивая совсем маленькую девочку — ту, что не переставала дрожать с самого освобождения. Сайя присела на корточки у костра, её тень дрожала в багровом пламени. Она вытащила из рукава небольшой свернутый кусок ткани и развернула — внутри были остатки зелёных капель с травяной настойкой. Она выжала несколько на ладонь, вдохнула запах — пряный, терпкий — и только после этого закрыла глаза. Сила убывала. Рана ныла — не от боли, от злости. Злости на себя, на Какаши, на этот мир, в котором всё снова упирается в кровь, жертвы и одиночество. Шорох шагов отвлёк её. Мальчишка лет девяти, щуплый, с грязными волосами и внимательным взглядом, подошёл ближе. В руках он держал деревянную миску — внутри было что-то похожее на похлёбку из обугленных корней. — Это… вам, — тихо. Сайя посмотрела на него. — Тебе не нужно. — Но вы ранены. И вы спасли мою маму, — он чуть поднял подбородок. — Я могу поделиться. Она взяла миску, почти машинально. Тёплая. Пахло ужасно, но это был жест. — Спасибо, — мягко, почти шепотом. Мальчик кивнул и убежал обратно — туда, к Сору, к другим детям. Её взгляд задержался на нём, как на чём-то незнакомом. Слишком добром, слишком живом для этой ночи. Она медленно поставила миску перед собой, не притронувшись. А потом склонила голову к коленям, обняв себя руками. И впервые за весь вечер позволила себе вдох — глубокий, полный горечи. Не плач. Не слабость. Просто — пустой вдох человека, который держался весь день. Из темноты приближались шаги. Она не подняла головы — уже знала, кто. Он всегда шёл так — чуть тише, чем нужно, чтобы не спугнуть. Не чтобы подкрасться, а чтобы просто быть. Какаши сел рядом. Не касаясь. Не заглядывая в лицо. — Отряд прибудет через час. Пошли весточку через воронов. Они на подходе, — спокойно. Сайя кивнула. Всё так. Он посмотрел на её руки. На бинт, что снова начал темнеть. — Ты не обработала рану повторно. — Я следила за детьми. — Это не повод. Она не ответила. Только чуть прижалась к своим коленям. Какаши посмотрел в сторону Сору. Тот поднял уши, моргнул — и снова положил голову на лапы. Всё под контролем. — Они тебе верят, — сказал Какаши, глядя перед собой. — А это редкость. Сайя чуть усмехнулась, почти беззвучно. — Пусть верят. Пока могу держать себя в руках. Пауза. Костёр потрескивал, как дыхание. — А ты? — тихо спросил он. — Ты держишься? Она наконец подняла глаза. И там, за дымом, отразился свет костра. Хрупкий, живой. Но — не сломанный. — Пока да, — выдохнула. — Пока да.

***

Время в Конохе шло иначе. Мирнее. Тише. Почти непривычно. Сайя сидела на больничной койке у окна, откинувшись на подушки. Белые простыни, чистый запах стерильности, мягкий свет скользил по полу. Она не любила такие места — слишком много памяти в их тишине. Но сейчас… она позволяла себе эту слабость. Хотя бы на пару часов. — Держите ещё немного, — голос Сакуры был уверенным, но всё же ещё с лёгким оттенком юности. — Сейчас наложим последние слои, и всё. Тонкая чакра слабо покалывала плечо — там, где недавно болел прокол от арбалетного болта. Сайя не вздрагивала, не морщилась. Привыкла. Но наблюдала внимательно. — Ты уже не просто ученица, — сказала она спокойно, глядя, как Сакура работает. — Твоя техника — точна. Ты выросла. Сакура порозовела от неожиданной похвалы. — Спасибо. Цунаде-сама говорит, что я должна быть готова к любым ранениям. Особенно от… нестандартных союзников, — улыбнулась она криво. Сайя тоже усмехнулась, но ничего не сказала. В этот момент в палату зашла сама Цунаде — её взгляд быстро скользнул по бинтам, по состоянию Сайи, по ровности чакры. — Она может идти, — коротко. Сакура кивнула, поспешно начала складывать инструменты. — Но, — добавила Цунаде, — медленно. Без подвигов. И без исчезновений, ясно? Сайя встала. Медленно. Чуть покачнулась, но удержалась. — Поняла. Ни одного драматичного побега. Цунаде проводила её взглядом до двери. И, может быть, именно в этом взгляде — твёрдом, властном — скрывалась забота. Упрямая, как всегда. На выходе из больницы воздух был свежий и сухой, пахнущий сандалом и соснами. Коноха жила — как всегда: дети играли на улицах, шиноби спешили по делам, ветра трепали флаги у ворот. Сайя вышла и остановилась — и на мгновение мир будто замер. У ворот стояли двое. Какаши — в своей вечной маске, с книгой в руках, но взгляд у него был направлен прямо на неё. И рядом — Рюто. Радостный, прыгающий, с лицом, полным солнечного восторга. — Тётя! — закричал он, бросаясь вперёд. Она наклонилась, крепко обняла его — тихо, глубоко, словно возвращалась к себе через этот жест. — Ты в порядке? Они сказали, что тебя ранили! Я хотел сразу прийти, но меня не пускали! — Я уже хорошо, — мягко, — И ты вырос за эти дни. Почти не узнать. Рюто фыркнул, но в глазах светилось облегчение. А потом он повернулся к Какаши и сказал с полушёпотом, но нарочито громко: — А Какаши-сенсей ждал тебя тут с самого рассвета. Сказал — «она не уйдёт одна». Так и сказал. Сайя подняла глаза. Какаши молча смотрел на неё, не отворачиваясь. В его взгляде было что-то неуловимое — не забота, не долг. Тонкая трещина в привычной маске равнодушия. — Мы проводим тебя, — просто сказал он. Они шли втроём — медленно, по солнечным улицам. Рюто то болтал без умолку, то бежал вперёд, то возвращался, хватая Сайю за руку. Но в какой-то момент Какаши ненавязчиво остановился у поворота. — Сайя, — тихо, — Можешь зайти ко мне. Я хотел бы тебе кое-что отдать. Она прищурилась. — Сейчас? — Сейчас. Это… важно. Она кивнула. И повернулась к Рюто. — Иди домой. У тебя тренировка после обеда, помнишь? — Но… — Домой, — улыбнулась она, касаясь его лба. — Я скоро. Рюто закатил глаза, но подчинился — и уже через мгновение растворился за поворотом, весело напевая себе под нос. Сайя посмотрела на Какаши. Тот стоял спокойно, почти по-военному. И в этой сдержанности было что-то… настороженное. Как перед прыжком. — Ну, — сказала она спокойно с легким оттенком удивления. — Веди. Они шли бок о бок — по извилистым улочкам Конохи, мимо тихих лавок, мимо шалящих воробьёв на крышах. Солнце пробивалось сквозь листву, мягко ложась на мостовую. Тишина между ними была не напряжённой, как прежде, а будто сдерживала что-то тёплое, нераскрытое. Как дыхание перед признанием. — Ты уверен, что просто хочешь кое-что отдать? — лениво произнесла Сайя, скользнув по нему взглядом. — Или это ловушка? Соблазнение раненой женщины в состоянии постлечебной уязвимости? Какаши не шелохнулся. Только уголок маски чуть дёрнулся. — Если бы хотел соблазнить, ты бы уже не шла рядом, — спокойно ответил он. — Ты бы вела. Сайя рассмеялась. Настоящим, звонким смехом. Он неожиданно вышел наружу, как искра, которую она давно держала в ладонях. — Убедительно. Опасно убедительно. — Привычка.

***

Дом Какаши оказался на склоне, в стороне от шумных кварталов. Один из тех старых, деревянных домов с глубоким крыльцом, коваными ставнями и узким садом, где пахло можжевельником и горячей землёй. Внутри было просто: тёплое дерево, книги, оружейная стойка, свитки и… полки, заваленные, как ни странно, чайными наборами. И несколькими керамическими псами. Не новыми. — У тебя тут почти уютно, — заметила она, снимая сандалии. — Если бы не наточенные сюрикены на подоконнике и… это. — Она указала на стоящий у стены стеллаж с двумя десятками одинаково замотанных пакетов с… скорее всего, сушёным мясом. — Не люблю гостей, — равнодушно пожал он плечами, проходя вглубь. — Это я заметила. Он скрылся в одной из боковых комнат и вскоре вернулся, держа в ладони тонкую цепочку. Кулон. Серо-синий, как снег в сумерках. Металл был шершавым, неровным, как будто сам вырос из скал. Рёдзи когда-то подарил ей его в день её совершеннолетия — металл из горного клана, редкий, почти исчезнувший. — Ты порвала его, когда вытягивала болт, — сказал он тихо, протягивая ей. — Я подобрал. Не знал, заметишь ли. Сайя взяла кулон. На миг её дыхание остановилось. Пальцы сжались на тёплом металле, и в глазах что-то дрогнуло. — Спасибо, — выдохнула она. — Он… это всё, что осталось от… Она не договорила. Просто сделала шаг вперёд — короткий, решительный — и обняла его. Не сдержанно. Не по-боевому. По-настоящему. Крепко. Губы почти коснулись его ключицы, а руки обвились вокруг его спины. Какаши сначала остался неподвижным. Но потом — будто что-то в нём сдалось — он обнял её в ответ. Тихо. Нежно. Его ладонь легла ей между лопаток. Тепло его тела, которое она чувствовала через бинты и ткань, не было стыдным. Оно было домом. Сайя отпустила его не сразу — с неохотой, как будто в этом коротком объятии она всё же нашла нечто нужное. Но в конце концов отступила на шаг, прижимая кулон к груди. В её взгляде плескалось многое: благодарность, тёплая грусть… и тревожное предчувствие. Какаши чуть отступил, будто тоже нуждался в дистанции, и опустил глаза. — Спасибо, — пробормотал он. — За… всё. За то, что спасла. И за то, что справилась. Ты большая молодец. Он произнёс это так неловко, так по-детски искренне, что Сайя едва не улыбнулась. Но вместо этого вздохнула — тяжело, глубоко, как будто собиралась сказать то, что долго откладывала. — Нет, подожди, — резко. — Дай я скажу. Сайя замерла, будто слова Какаши обожгли ей кожу. Она всё ещё держала кулон, стиснув его в ладони так крепко, что металл, казалось, врежется в кость. В её глазах плясали тени — упрямство, обида, разочарование и усталость. Но под всем этим было то, что она больше всего боялась показать: боль. Она сделала шаг назад к двери, будто отрезая между ними невидимую нить, и заговорила тихо, но твёрдо: — Ты не можешь просто стоять рядом, молчать, исчезать, когда тебе удобно, и возвращаться, когда всё рушится. Я не ребенок. Я не игрушка, Какаши. Я не справлюсь с этим «почти» — почти чувства, почти доверие, почти мы. Он не шелохнулся, смотрел, будто каждое слово она выбивала из него дыхание. — Я знаю, я странная, я слишком вспыльчивая, я пугаю людей. Я жила в аду. Я строила себя заново из обломков, из чужих рук, чужих голосов, чужой воли. Я училась не чувствовать — потому что чувства делают уязвимой. А ты… ты — ты врываешься в эту мою броню и молчишь. Чёрт бы тебя побрал, ты молчишь, когда я уже разрываюсь на части! Сайя отвернулась, проводя рукой по лицу, и голос её дрогнул: — Я не могу не знать, чего ты хочешь. Я не могу быть тем, от чего ты то спасаешься, то спасаешь. Я… Я устала. Я не хочу этого. Она обернулась к нему снова, глаза горели. — Если ты не знаешь, чего хочешь, скажи. Скажи сейчас. Или давай прекратим этот фарс. Всё. Потому что это — больно. Потому что я каждый раз будто падаю, а ты — не ловишь. Я не могу быть в этом одна. Она замолчала. И в тишине слышно было только, как её дыхание сбилось от напряжения. Ветер слегка шевелил пряди волос, как будто сам воздух пытался её успокоить. Но ничего не помогало. Ни защита, ни слова. Какаши молчал. И это — было хуже всего. Сайя закрыла глаза, уже готовая уйти. Сказать «забудь». Стереть. Закопать. Но в следующий миг он шагнул к ней. Близко. Слишком близко. И прежде чем она успела открыть глаза — он уже поцеловал её. Это было нечто резкое, без пафоса, без медленного подступа. Это было — как его молчание, только вывернутое наизнанку. Как боль, что сорвалась наружу. Как истина, которую он прятал за стенами, а теперь, наконец, выпустил. Сайя застыла, и в груди что-то оборвалось. Всё сопротивление — в один миг исчезло. Все щиты рухнули. Она чувствовала его дыхание, горячее, чуть сбивчивое, как будто и он боялся. Его губы были теплыми. Настоящими. Без маски. Он отстранился медленно, но не отводил взгляда. Впервые — открыто. Без упрёков. Без фальши. И только тихо произнёс: — Я знаю, чего хочу. Сайя смотрела на него, и в ней всё дрожало. Она смотрела на него, и в ней всё дрожало — не от страха, не от боли, а от слишком долгого молчания, от слишком много несказанного, от этой вдруг прорвавшейся правды, что не спрячешь ни за маской, ни за отстранённостью. Какаши сделал ещё один шаг — ближе, мягко, не торопясь. Совсем не оставляя личного пространства. И, будто опасаясь разрушить хрупкую ткань тишины между ними, заговорил — тихо, но с той редкой для него искренностью, что слышалась в каждом слове: — Я восхищаюсь тобой, Сайя. Он замер, будто давая ей возможность отшатнуться, отвернуться, сказать, что не верит. Но она молчала, вслушиваясь. — Всегда восхищался. С того самого дня, когда ты прошла через ритуал. Когда я увидел, как ты стоишь на ногах, с каменным лицом, с глазами, в которых тень — но не покорность. Я смотрел и думал, как… как ты всё ещё цела. Не по частям — цела. Он на мгновение отвёл взгляд, как будто неловко было говорить всё это вслух. — Я не знаю, что это между нами. Честно. Я не умею в это. Я теряю людей, Сайя. Всех. И когда чувствую что-то — первое, что хочется сделать, это отступить. Чтобы не стало хуже. Чтобы не осталось шрамов. Но… Он снова посмотрел ей в глаза. Спокойно. Прямо. — Ты стала важна. Важнее, чем я хочу признавать. Чем я умею признавать. Важнее, чем моя чёртова осторожность. Сайя дышала часто, сдавленно, будто всё, что он говорил, не укладывалось внутри. И всё же… оно отзывалось. Больно. Ярко. По-настоящему. — Прости, — выдохнул он, чуть опуская голову и сутулясь сильнее. — За всё это молчание. За странности. За то, что не ловил. Я правда… Я боялся. Боюсь. Всё ещё. Но не тебя. Себя. Этого. Нас. Она смотрела на него долго. В молчании, в котором, казалось, растворялось всё прошлое. Потом медленно шагнула к нему — и приложила лоб к его груди по кошачьи, выдыхая сквозь зубы: — Дурак… — прошептала Сайя, не отрываясь от его груди. Голос был глухим, почти ласковым, но внутри всё клокотало. — Я ведь тоже боюсь. Она отстранилась чуть, ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Его маска после поцелуя так и осталась спущенной, болтаясь у горла, и это… это вдруг показалось ей невыносимо личным. Слишком. Настоящим. Она пригляделась к нему. На лице, которое раньше скрывалось под тканью, не было ни холодной отчуждённости, ни надменной сдержанности, которую она помнила по миссиям. Лишь тонкая усталость, шрамы — еле заметные, почти исчезающие в тени — и странная, тихая красота. Человеческая. Уязвимая. Такая, что хотелось смотреть — долго. Пока не кончится воздух. — Знаешь, — тихо сказала она, приподнимая бровь, — ты гораздо красивее, чем кажешься. Какаши на миг опешил, но в глазах мелькнула сухая усмешка: — Кажусь? — А ты думал, я на тебя пялюсь постоянно? — усмехнулась Сайя, и в этой усмешке чувствовалось — не острое оружие, а почти нежность. Он вздохнул — из глубины, как после долгого боя, и покачал головой. — Ты меня сгубишь, Юкимура. — Кто-то же должен, — пожала плечами она. Потом сделала шаг назад, повернулась к нему боком, будто вновь отстраняясь, но это уже не было бегством. Это был жест, полный знакомой ей тяжёлой легкости — с оттенком усталости и той самой боли, которая превращается в смех, чтобы не стать криком. — Ладно, — сказала она, поправляя волосы. — Предлагаю выпить. За то, что хотя бы выяснили, где мы стоим. Ну… хоть примерно. Пока не знаем, что с этим делать — но уже не прячемся. Он приподнял бровь: — Думаешь, я держу в доме саке? — У тебя стиль одиночки, сломленного гением. Конечно, держишь. Где-то под книжной полкой или в старом свитке. Шиноби без запасной фляги — это уже слишком подозрительно. — Ты пугающе хорошо меня читаешь, — пробормотал Какаши. — Напоминай мне, чтобы я никогда не играл с тобой в сёги. — Только если хочешь проиграть, — сдержанно усмехнулась она. — Ну так что, Хатаке? У тебя есть выпивка? Или я зря тебя переоценила? Он направился к тумбочке у стены — к самой неприметной — и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Ты зря думаешь, будто у меня не было планов на этот вечер. Сайя усмехнулась. — Опасный ты человек, Хатаке. — Ты первая это сказала. И когда он поставил перед ней два простых керамических стаканчика, она взяла один и, не глядя, прошептала: — За то, что мы оба не убежали. — И за то, что больше не будем. Стаканы тихо звякнули. И в этом звуке было что-то похожее на клятву.

***

Какаши откинулся на подушки, слегка накренившись, и медленно провёл рукой по лицу. Пальцы будто не слушались — или это просто саке уже крепче обычного билось в висках. На столе между ними — опустевшая бутылка и сдвинутая доска с фигурками сёги, где его король был прижат к краю, словно загнанный зверь. Он вздохнул — театрально, с преувеличенной тяжестью. — Ладно… признаю поражение, — выдавил он, прищурившись. — Снова. Но, Сайя… как ты это делаешь? Сайя — вся растрёпанная, с блеском в глазах и лёгкой тенью усмешки на губах — вытянулась, потянулась за стаканчиком, но не пила, а только покрутила его в пальцах. — Ты правда хочешь знать? — спросила она с такой серьёзностью, что Какаши даже на миг напрягся. — Ну… да. — Он склонил голову набок. — Я всё-таки джонин. АНБУ. У меня IQ выше, чем у трёх Шикамару. А ты выигрываешь у меня уже в третий раз. Это подозрительно. Сайя тихо рассмеялась, затем поставила стакан и сцепила пальцы перед собой, как наставница, готовая поведать сакральную истину. — Меня научили этому… в борделе. Какаши замер, как будто только что услышал, что кунаи можно использовать как столовые приборы. — Что? — Он моргнул. — Подожди, в борделе? Сайя кивнула с тем же выражением, будто говорила о тренировках чакры. — Одна из женщин, с которой я жила в том доме, в своё время обслуживала довольно состоятельных и… любящих поспорить клиентов. Её любимое развлечение — вытягивать у них деньги на ставках в сёги. И знаешь, что она мне говорила? Какаши склонился ближе, приподняв бровь. Сайя вытянула ладонь, поочерёдно загибая пальцы: — «Мужчины вблизи слишком много пялятся — на лицо, на руки, на губы, на изгиб запястья. Думают, что играют, а на самом деле — считают твои родинки.» Он фыркнул. — Это… звучит как что-то, что действительно работает. — Ага, — Сайя хмыкнула, — и ещё она говорила: «Если хочешь выиграть, просто носи что-то с открытым воротом и случайно касайся себя, когда двигаешь фигуру.» Какаши откинулся, вжавшись в спинку, как будто пытался вернуть контроль над дыханием. — Ты так делала?! — Нет. — Она пожала плечами. — Я просто хорошо играю в сёги. Он рассмеялся — тихо, почти с облегчением. Поднёс руку к виску, потерев кожу над щекой. — Ну, по крайней мере, честно. А я уж начал думать, что моя чакра страдает от алкоголя. — Возможно, она просто страдает от твоей самоуверенности, — съязвила Сайя, снова расставляя фигуры. Он посмотрел на неё с прищуром, в котором теплился огонёк настоящего интереса. Не боевого, не аналитического. Человеческого. — Ты очень опасная женщина, Юкимура. — А ты — неисправимый романтик, если думаешь, что сможешь обыграть меня на трезвую голову. — Звучит как вызов. Она прищурилась: — Тогда наливай. И он налил. Сайя, слегка покачиваясь на ногах, с ленивой усмешкой пошла к шкафчику в углу, где он хранил свои припасы. Тонкая шёлковая хаори скользнула по её бедрам, когда она присела, вытягивая очередную бутылку саке. Комнату наполнил мягкий скрип дерева, запах алкоголя… и что-то ещё. Тепло. Тихое, почти животное тепло. Она почувствовала его раньше, чем увидела — лёгкое движение воздуха, сдвиг тени. Какаши подошёл бесшумно, как всегда, и остановился за её спиной. Он не касался её — нет. Но она ощутила его слишком близко. Его дыхание скользнуло по её затылку, по тонкой коже шеи, оставляя мурашки, будто прикосновение. Лёгкий запах его кожи, знакомый, тёплый, успокаивающе-острый, смешался с её собственным. Он просто был рядом — и этого оказалось слишком много. — Ты снова крадёшься, — прошептала она, не оборачиваясь, будто пытаясь сохранить хрупкий покой. — В этот раз с намерением? Ответа не последовало. Он просто навис над ней ближе, его грудь едва коснулась её спины. Она медленно выпрямилась, ощущая, как его ладонь скользнула по её боку — не требовательно, нет. Осторожно. Почти трепетно. Словно он боялся, что она исчезнет, если сделает резкое движение. Сайя развернулась. Их взгляды встретились — коротко, будто удар, будто вспышка. Затем всё сдвинулось. Поцелуй случился почти молниеносно. Сначала — мягко, несмело, будто оба ещё не до конца верили, что могут позволить себе это. Его губы были тёплыми, немного терпкими от алкоголя, её — решительными, сдержанно дрожащими от внутреннего напряжения. Он держал её за талию, будто опасался, что она отступит. Но она не отступила. Напротив — ответила. Наклонилась ближе, вложив в поцелуй больше — и всё мгновенно сменилось. Нежность уступила страсти, разогнанной недосказанностью, сдерживаемыми годами, страхами, виной. Это был голод — не телесный, а человеческий. Живой, хрупкий, полный тоски и желания, которое прятали слишком долго. Сайя вжалась в него, пальцы сжались на его жилете, а он, не отрываясь, провёл рукой по её спине, прижимая крепче. Дыхание участилось, их тела будто двигались в одном ритме — медленно, вглубь. Она чуть отстранилась, но он удержал её взгляд, как будто не мог позволить себе ни секунды без этого контакта. — Я думала, ты снова отступишь, — выдохнула она, голос дрогнул. — На этот раз — нет, — прошептал Какаши, почти касаясь губами её щеки. — Хватит отступать. И они снова слились в поцелуе — на этот раз без страха. Поцелуй стал глубже — жаднее. В нём больше не было осторожности. Он, наконец, сдался, перестал сдерживаться, и она почувствовала это каждой клеткой тела. Сайя потянулась к нему, будто изголодалась по теплу, которого так долго не позволяла себе хотеть. Пальцы зарылись в его волосы — мягкие, чуть спутанные — и притянули ближе. Какаши ответил мгновенно: рука на её талии скользнула ниже, вторая — к затылку, и теперь он держал её, как будто больше не собирался отпускать. Вся тяжесть этих месяцев — молчания, сдерживания, непроизнесённых слов — прорвалась наружу. Поцелуи стали требовательными, нетерпеливыми. Его губы жгли, как раскалённый металл, и она отвечала с той же остротой, той же злой нежностью. Их дыхание спуталось, движения стали резкими, почти дергаными — но за этим была не просто страсть. Было отчаянное «наконец-то». Сайя откинулась назад, отрываясь лишь на секунду — губы горели, глаза блестели. Она смотрела на него, будто не могла поверить, что это происходит. — Неужели ты и в этом такой же… безумный, как и в остальном? — прошептала она, голос срывался на хрип. — С тобой? — его улыбка была хищной. — Без сомнений. Он снова потянулся к ней — уже смелее, с нарастающим напором. Она встретила его с тем же огнём, что жёг её изнутри. Их тела прижались плотнее, не оставляя ни пространства, ни сомнений. Каждое движение было будто в первый раз — заново нащупывали друг друга, но как будто уже давно знали, куда и как. Какаши провёл губами по её скуле, по шее — дыхание горячее, медленное, будто пил её реакцию. Сайя выгнулась навстречу, пальцы сжались на его спине. С каждой секундой всё стиралось: комната, сёги, маска, боль, сомнения. Остались только они — живые, обнажённые в своей уязвимости, в этом странном, необъяснимом влечении, которое долго не смели даже назвать. Когда он поднял взгляд, в нём было то, что она не ожидала — трепет. И это свело её с ума больше, чем все прикосновения. — Скажи, если захочешь, чтобы я остановился, — прошептал он, лбом прикасаясь к её лбу. Она смотрела на него — серьёзно, глубоко, будто заглядывая в самую суть. — Я слишком долго жила, ничего не чувствуя, — тихо, почти шёпотом. — Я не хочу, чтобы это было одним из тех моментов, которые я снова закопаю. Не останавливайся. Какаши кивнул, будто заключил с ней безмолвный договор. И снова — поцелуй. Страстный. Честный. Бесконечно живой. Он подхватил её под бедра, легко, будто она почти ничего не весила, и она рефлекторно вцепилась в его плечи, уткнувшись лбом в его висок. Саке теплело в венах, но горячее него был только его взгляд — плотный, голодный, как пламя, которое наконец получило доступ к воздуху. Сайя чуть хрипло засмеялась, прижавшись к нему, и её колени коснулись его боков. Её пальцы, крепко сжавшие его рубашку, медленно скользнули вверх — в шею, в волосы. Когда он притянул её ближе, так, что грудь коснулась груди, живот к животу — в этом соприкосновении было что-то настойчивое и дикое. Пульс пробивался сквозь кожу. Он зашёл слишком далеко, чтобы остановиться. Он нёс её через комнату — не отрывая взгляда, не отпуская губ. Целуя то резко, то почти с благоговением — уголки рта, висок, линию подбородка. Она закинула голову, открываясь, будто дразня. В эту секунду она была для него всем. Дверь в спальню открылась ногой. Ткань её накидки соскользнула по плечам и осталась где-то на полу. Когда он опустил её на матрас, она уже целовала его, упираясь ладонями в его грудь, проводя по ней сквозь тонкую ткань. Его руки скользнули по её талии, по изгибам, по бёдрам — осторожно, но с намерением. Она выгнулась навстречу, и он услышал её короткий выдох, полный нетерпения. Он целовал её шею, едва касаясь, следя, как кожа покрывается мурашками. Целовал ключицы, спускаясь всё ниже. Сайя провела ногой вдоль его бедра, впечатываясь в него всем телом, будто хотела раствориться. Она откинулась назад, приоткрытая, раскалённая, словно тлеющие угли. Он смотрел на неё — такую, обнажённую почти полностью не телом, а доверием. И это сжигало его изнутри. Он склонился над ней снова, их тела двигались в каком-то странном танце — медленно, рвано, без слов. Прикосновения стали глубже, поцелуи — требовательнее. Всё было на грани: дыхание, биение сердец, близость, от которой кружилась голова. Они были почти одним телом, сплетённые в сумраке комнаты, в жаре, в этом странном, безумном «наконец-то». Он знал, что дальше можно было бы шагнуть в бездну — и, быть может, они шагнули бы. Но в этот миг важнее было не это. А то, как она прижималась к нему лбом, то, как её рука легла на его шею, и то, как она шептала в полудреме его имя — будто отпуская боль. Он медленно, почти намеренно медленно, потянулся обратно к ней — скользя губами по линии скулы, спускаясь к шее, оставляя за собой влажные поцелуи и лёгкие, игривые укусы. Его дыхание обжигало кожу, а каждый новый каскад прикосновений отзывался в ней предвкушением. Сайя выгнулась навстречу, её пальцы скользили по его спине, будто рисуя на ней что-то древнее и важное. Он задержал взгляд на её ключицах — и чуть ниже. Там, где гладкая ткань мешала добраться до того, чего он жаждал коснуться. Поняв его безмолвное намерение, Сайя молча скинула хаори — лёгкий шёлк шуршанием упал на пол, словно сдаваясь первым. Вид её — полураздетой, лишь в тонком лифе — ударил сильнее любой техники. И это был не повод замедляться. Его губы снова нашли её кожу — ниже, мягче, жаднее. Он скользнул вниз, к ложбинке между грудей, вдыхая её запах, вбирая её тепло. Сайя задыхалась под ним, извиваясь, словно под током, обвивая его ногами и прижимая к себе. Он стянул лямки лифа, почти не отрываясь от её тела, и провёл ладонью по её груди, чувствуя, как она отзывается на каждый его жест. Его пальцы сомкнулись на чувствительном соске, и когда он чуть сжал его между пальцев, Сайя сорвалась в глухой, хрипловатый стон. От этого звука мурашки пробежали по его коже, а внутри словно что-то сорвалось с цепи — желание, разгорающееся уже не искрой, а жаром. Он чувствовал, как её пульс бешено бьётся под его губами. И этот ритм, этот жар между ними, становился единственным, что имело значение. От неё пахло елью, сандалом и чем-то ещё — почти дымным, тревожащим, как ночной лес перед бурей. Этот запах ударял в голову сильнее саке. Хотелось вдыхать его снова и снова, будто в этом было спасение. Или гибель. Возможно, одно и то же. Он не заметил, в какой момент она осталась обнажённой. Просто в какой-то миг перед ним оказалось тело, словно сотканное из лунного света и шрамов — её бледная кожа, порезанная иероглифами, тянущимися от шеи к животу, светилась, как древнее письмо. Волосы разбросаны по подушке, грудь поднималась и опадала в рваном дыхании, а внизу живота — белая полоса, широкий рубец, чужой и слишком личный. Он провёл по нему большым пальцем — медленно, почти с трепетом — и встретился с её глазами. Индиговыми. Светящимися. Невероятно живыми. В них было всё: боль, желание, беззащитность и — да — вызов. Ни одна женщина не смотрела на него так. Ни одна не была для него такой. — Почему ты ещё в одежде? — прошептала она, и её голос дрогнул, будто от сквозняка желания. Она поднялась, кошачья и плавная, и перебралась к нему на колени, точно знала, куда и зачем. Сняла с него протектор — лист упал на пол с металлическим звуком, почти символично, как обрыв всех прежних клятв. Его волосы упали свободно на лоб, он чуть вздрогнул от ощущения — как от прикосновения к новому «я». Она смотрела ему в глаза. Один — глубокий, как ночь, другой — алый, напряжённый, будто кровь говорила через него. И всё равно он не мог отвести взгляда. Сайя потянулась и поцеловала его — медленно, почти изучающе. Её бёдра скользнули ближе, касаясь через одежду. Он сдержался едва. От этого касания мир закружился по-новому. Она целовала его шею, медленно, с напором, как будто знала, где болит и где жжёт. Жилет упал. Потом водолазка. Она провела ладонями по его животу — сухому, рельефному, будто вырезанному из дерева — и выше, к плечам, к рукам, чувствуя, как под кожей напряжённо играют мышцы. Он был натянут, как тетива — и всё это было для неё. Целовала его снова. Неотрывно. Жадно. С жаждой, которой хватило бы на весь мир. А он скользил руками по её телу: от груди к талии, к спине, к округлым ягодицам. Сжимал, гладил, как будто хотел выучить её на ощупь, запомнить её кожу до последней искры. И когда его пальцы проходились по особенно чувствительным участкам — она задыхалась, срывалась в тихие стоны, что неслись к нему, обволакивали, вонзались в самое нутро. В этот момент не существовало ни деревни, ни войны, ни прошлого. Только она — с кожей, дыханием, голосом. Только он — с жаждой быть рядом. И их тела, скользящие по грани, которую оба боялись перейти, но всё же тянулись к ней, не в силах остановиться. — Что же с нами творит саке… — выдохнула она, с лукавой улыбкой потянувшись к шнурку на его брюках. Он чуть привстал, легко поднимая её одной рукой — и ткань уже мягко соскользнула вниз. Его желание было почти болезненным, нетерпеливым. Она откинулась на подушки, угольные волосы рассыпались по ткани, словно шёлковое облако. Он навис над ней, задержав взгляд в её глазах, и большим пальцем мягко провёл по щеке. — Ты этого хочешь? Она рассмеялась тихо, чуть хрипловато, и в её взгляде не было ни сомнения. — Я бы не была здесь, если бы не хотела тебя. Его ладонь скользнула по её животу, спускаясь всё ниже. Пальцы мягко прошлись по складкам кожи, вызывая дрожь и сладкое напряжение. Он медленно опустил один палец внутрь — осторожно, исследующе. Потом второй. А большим пальцем нежно касался её чувствительной точки. Её дыхание стало рваным, тело выгнулось, ногти впились в его плечи, будто она не могла выдержать этот накал. Но вдруг она остановила его — молча, лишь одарив взглядом, в котором светилось озорство. — Позволь… — прошептала она, перебираясь к нему на колени, — показать тебе, чему меня научили. Она взяла его в руку, провела медленно, с нажимом, вверх и вниз, заставляя его вдохнуть глубоко и с хрипотцой. Потом потянулась к его губам — и в поцелуе было всё: власть, игра, страсть. Она привстала и, не отводя взгляда, медленно опустилась на него. Он закрыл глаза, едва сдерживая стон. Её движения были осторожными, словно волна катившаяся к берегу — неторопливые, чувственные. Она водила руками по его груди, ощущая, как ритм его дыхания сливается с её. Он держал её за талию, потом скользнул к бёдрам, сжимая их крепче, направляя, помогая. С её губ начали вырываться приглушённые стоны. Она была грацией и пламенем — пульсирующей, безудержной. И когда он стал двигаться навстречу, крепче прижимая её к себе, весь мир будто исчез. Был только её свет, её голос, её тело — и он, растворённый в этом безумном, медленном, трепещущем экстазе. Он хотел закатить глаза от блаженства — но не мог оторваться от неё. Она была слишком прекрасна. Он не выдержал — рывком приподнялся, и в следующий миг перевернул её на спину, прижимая к простыням. Она только успела вскрикнуть — не от боли, а от оглушительной внезапности, от власти, которую он без слов взял над моментом. Он снова вошёл в неё — резко, глубже, сильнее. Её стоны были сладкими, густыми, как мёд, расплавленный на языке, и каждый его толчок отзывался в её теле дрожью. Она обвила его ногами, будто желая впустить его ещё ближе, не отпускать, не размыкаться ни на миг. Его движения становились всё быстрее, отчаяннее, и в ней было что-то дикое, первобытное — та самая искра, которая притягивала, сжигала, растворяла. Он задыхался от этого ритма, от того, как её пальцы вцеплялись в его спину, как её глаза глядели, не мигая, в самую суть его. Когда всё достигло предела, когда тело напряглось, как струна, он вырвался из неё в последний момент, и жар его желания брызнул на её живот — белые капли на коже, где поблёскивали лунные блики. Она лежала, тяжело дыша, кожа чуть вспотела, грудь вздымалась. А он, всё ещё над ней, провёл ладонью по её животу, смешивая своё с её дыханием, — и в этом касании было больше нежности, чем в сотне слов. — С ума сойти… — прошептал он, склонившись к её губам. — Ты… Она только улыбнулась, закрыв глаза.

***

Сайя лежала на его груди, её волосы были ещё влажны после душа и пахли сандалом с елью. Капли скатывались по прядям, впитываясь в его кожу, но он не двигался — лишь медленно водил пальцами по её спине, лениво, будто осваивая заново каждый дюйм. Она лениво водила пальцем по его груди, то описывая круги, то бессмысленные иероглифы. Он наблюдал за ней одним прищуренным глазом, пока не усмехнулся и с притворной небрежностью бросил: — Ну как… лучше, чем царь? Сайя хмыкнула, и в уголках губ скользнула лёгкая улыбка. Она вспомнила тот день — как, полушутя, рассказывала Цунаде, как соблазнила царя мелкого государства из-за глупой миссии и пары рюмок саке. А он… он запомнил. Конечно запомнил. Она приподнялась и села верхом на его живот, упираясь ладонями в его грудь. Пряди мокрых волос сползли ей на плечи. Глядя на него сверху вниз, с чуть насмешливой, но ласковой серьёзностью, она произнесла: — Ты — один из сильнейших шиноби Листа. Копирующий ниндзя. Гений тысяч техник. Ученик Четвёртого. Человек, которому доверили командование войсками и чуть не отдали титул Хокагэ. Она наклонилась, ближе, и её голос стал тише: — Конечно, ты лучше. Лучше любого «царя». И ты это прекрасно знаешь. Он приподнял бровь, притянул её за талию ближе, и в его взгляде на миг промелькнула ирония, а за ней — что-то тёплое, чуть нежное, не проговорённое. Она склонилась и поцеловала его, на этот раз — не спеша, будто благодарила. — Мне… нужно идти, — выдохнула она, когда он снова провёл пальцами по её спине. Он не удержал лёгкой гримасы. В комнате царила теплая полумгла, где за оконной рамой уже давно сгущалась ночь. Сайя поднялась с его груди, накинула на плечи наспех прихваченный плащ и начала собирать волосы. На коже всё ещё оставался его запах — чуть горький, дымчатый, с каплей той самой хрупкой близости, что, казалось, длилась вечность. — Уже поздно… — пробормотала она, — Рюто, наверное, заждался. Он не стал удерживать. Только молча проводил взглядом, пока она, застёгивая протектор и поправляя ножны, вышла за дверь, оставляя за собой лёгкий запах хвои, сандала… и чего-то большего.

***

Дом встретил её тишиной. Было уже за полночь. Сайя сняла обувь, шагнула вглубь дома, и тут из-за перегородки выглянул Рюто — босиком, с чуть припухшими от сна глазами и лукавым прищуром. — Тётя… — он потянулся, зевая. — Ты что, встречаешься с Какаши-сенсеем?