Волчья песнь

      Густой, непроглядный лес возвышался над детьми темным куполом, скрывая от их глаз серое зимнее небо. Холод пробирал до костей, проникая через теплые шубы и сковывая тело. Но это было ничто в сравнении со страхом, сжимавшим в тисках сердца детей, заставлявшим их жаться друг к другу. И дело тут было вовсе не в лесе, а в существах, которые скрывались в нем. Шесть фигур с горящими глазами пробрались через высокие сугробы и голые ветви кустарников, словно бы тех и не было вовсе. И пусть существа были похожи на людей в карнавальных костюмах, но их звериные маски казались слишком живыми: они открывали пасти, скалили острые зубы, исходились слюной от нетерпения.       — Иди ко мне-е, — заблеяла одна из фигур, чья голова была увенчана золотыми рогами. — Ты будешь мое-ей, Ксюша…       Ксюша…       — Ксюша!       Девочка вздрогнула и, приоткрыв глаза, обнаружила напротив копию собственного лица с нахмуренными бровями и беспокойством во взгляде.       — Спать на кладбище — не лучшая идея, тебе не кажется? — осведомился Максим, ее младший брат-близнец.       Макс помог сестре сесть на лавочке и опустился рядом, подтягивая ноги к груди. Положив подбородок на колени, он наблюдал за матерью и старшим братом. Они стояли у могилы Сергея, первого мужа мамы и отца Алика. Все еще приходя в себя после сна, Ксюша завалилась на плечо брата, отрешенно бродя глазами по кладбищу, лишь иногда цепляясь взглядом то за одну могильную плиту, то за другую.       — Знаешь, мне снился странный сон.        — И о чем он был?       — Я уже не помню. Но это было что-то важное, — Ксюша поморщилась, пытаясь припомнить содержание сна, но, подобно листьям на ветру, воспоминания ускользали из ее головы, оставляя лишь неприятное ощущение беспокойства.       — У тебя не было приступа, ты просто уснула, — Озадаченно почесав затылок, Макс повернул голову к потерянной сестре.        — Хорошо, если это просто сон.       Ксюша и Максим Мироновы, тринадцатилетние близнецы, жили в одном из городов на Урале. Их мама Инга была дважды замужем и уже дважды стала вдовой. От первого мужа у нее родился Алексей или, как его называли в семье, Алик. Сейчас ему было семнадцать, и он отучился первый год в техникуме на слесаря-плотника. Парнем он был рукастым, но характером скверный, как говорила мама, весь в бабку Надью.       Насколько близнецы и Алик знали, мать сбежала от бабушки в шестнадцать лет из-за того, что та была женщиной с очень горячим и буйным характером. Надья не гнушалась бить дочь и даже обрезала той волосы, когда узнала, что шестнадцатилетняя Инга связалась с мужчиной в два раза старше себя. Дети видели бабушку лишь на фотографиях, но пару раз в год созванивались с ней по телефону. К старости женщина явно присмирела и стала более лояльно относиться к сбежавшей восемнадцать лет назад дочери, хотя при каждом удобном случае не переставала укорять ее в распутном поведении.       Год назад Инга похоронила своего второго мужа, являвшегося отцом близнецов. Это было тяжелое время для семьи, пусть финансово им и помогали. Что первый муж, что второй принадлежали к бандитским группировкам, где было заведено помогать семьям своих людей, потерявшим кормильцев. Тем более мужья Инги были не последние люди в бандах, не говоря уже о статусе и самой женщины в этих кругах. Так что Мироновы могли бы спокойно прожить ближайший десяток лет, не беспокоясь ни о чем, в том числе и о работе.       —Бабушка скоро умрет, — заявила однажды Ксюша, поставив своими словами Ингу в тупик.       Любая нормальная мать сочла бы подобные слова проявлением стресса после смерти отца. Но Инга прекрасно знала, что стресс был совершенно не причем. Так уж вышло, что они были необычной семьей. И если она сама не развивала дар, унаследованный от матери-цыганки, то дети были куда чувствительнее к иному, невидимому обычным людям миру.       Послав Надье короткое письмо — «Мы скоро приедем», — Мироновы начали собираться.       Жила Надья в поселке, затерянном среди зелени тайги, спрятанном от посторонних глаз. Там было все, что нужно для нормальной жизни: школа, магазины, банк, библиотека, Дом Культуры и даже большой лесоперерабатывающий завод, на котором трудилась добрая часть местных жителей. Были как частные дома, так и пятиэтажные хрущевки.       Поселок с трех сторон был окружен лесом, с четвертой — озерами, но в них местные не купались, потому что те плавно перетекали в болото. А то, как известно, гиблое место. Также около поселка была река. Летом в ней купались местные, а зимой рыбаки были не прочь посидеть с удочками. Выловить там редко что удавалось, но ведь главное не результат, а процесс.       Именно туда и решила вернуться Инга после долгого отсутствия. Конечно, ей было не по себе от того, что мать скоро покинет этот мир. Смерть отца она не застала, поэтому женщина чувствовала вину перед семьей за это. Но, помимо этого, Инге хотелось просто отдохнуть: от смерти мужей, от бандитских разборок, от города, в конце концов. Долго ее уговаривать не пришлось. Собрав вещи, Инга отправила их машинами вперед, а вместе с детьми через неделю отправилась поездом.       Путь занял у Мироновых два дня и две ночи. Близнецы почти все время играли в карты на щелбаны. В результате уже к вечеру первого дня они ехали, прижимая металлические кружки к раскрасневшимся лбам. Алик читал книгу о разведении лошадей. Он всегда испытывал слабость к этим величественным животным, а потому, когда мать разрешила в поселке завести коня, подошел к этому вопросу со всей серьезностью. Сама же Инга все это время рисовала, погрузившись глубоко в свои мысли. Женщина была художницей. Конечно, не такой известной, как Ван Гог или Дали, но некоторые из ее картин тоже покупали.       Оба купе вокруг Мироновых заполняли ребята из группировки бывших мужей Инги, а потому о безопасности и спокойствии семья не беспокоилась. Когда поезд приехал, ребята из группировки помогли семье поймать машину и сопроводили их до самого дома старой цыганки Надьи.       — Ну здравствуй, дом родной, — Инга вышла из машины, смотря на двухэтажный дом из темного бруса. По ее воспоминаниям, на первом этаже должны были располагаться зал, кухня и кабинет, на втором — три спальни и подъем на чердак, где ее отец в свое время оборудовал для нее большую игровую комнату.       На крыльцо дома вышла пожилая женщина, завернутая в длинную шаль. Прежде черные волосы уже давно побелели, а ранее красивое лицо испещрили морщины, щеки потекли вниз, веки опустились, и только тяжелые темные глаза на этом постаревшем лице были невероятно живыми.       — Ма́ми!, — близнецы выскочили из машины и, толкаясь, побежали к старухе.       Ехидно улыбнувшись, женщина распахнула руки, позволяя внукам врезаться в нее и заключить в крепкие объятия. Алик, вышедший после близнецов, тоже поспешил к бабушке, а Инга оглянулась к двум подошедшим к ней мужчинам.       — Спасибо, что сопроводили, Лёнь, Стёп. Номер телефона я вам, если что, оставила, где меня искать, вы знаете. Передавайте Кириллу привет.       — Так точно, — согласился бритоголовый здоровяк лет сорока. — Ты это, пиши-звони. Знаешь же, мы всегда готовы ради тебя и малых…        — Здесь я буду в безопасности. Не волнуйтесь.       Машины с сопровождающими уехали, и Инга, тяжело вздохнув, тоже вошла на участок, где провела первые шестнадцать лет жизни. Надья уже отправила детей в дом, а сама, спустившись с крыльца, тяжело смотрела на дочь.       — Ну здравствуй, Инга. Явилась спустя восемнадцать лет. О матери раз в полгода вспоминаешь, блудница ты этакая.       — Я тебя прошу… — Инга поморщилась на упрек и подняла руку, прося Надью прекратить разговор.       — Явэ́н кхарэ́, — старая цыганка качнула головой, приглашая дочь войти в дом.       За восемнадцать лет дом почти не изменился, разве что технику и мебель мать поменяла на более новую. Кажется, она не испытывала никаких мук совести и спокойно тратила деньги, которая все эти годы присылала ей дочь. Несмотря на свой старческий вид, Надья была достаточно прогрессивным человеком и не держалась за старые вещи.       Сняв в сенях туфли, Инга прошла в гостиную, где уже расположились дети. Пушистый черный кот, который жил у Надьи, расположился на коленях у Ксюши и громко мурлыкал, перевернувшись на спину и подставляя живот близнецам, позволяя себя гладить. Алик ходил у застекленного серванта, рассматривая фотографии семьи. Там была и маленькая Инга, и бабушка с дедушкой, и даже далекая родня: весь табор на свадьбе у Надьи и ее мужа, на тот момент обычного славянского парня.       — Ну что, рассказывайте, чего это вдруг решили приехать ко мне, — Надья прошла в зал и, усевшись в большое кресло, запалила трубку, раскуривая ее. — Да еще и с вещами.       — Устала я, да́е, ой как устала, — Инга села в соседнее кресло и, достав из кармана куртки пачку с сигаретами, тоже закурила. — Как ты и говорила, похоронила я двух мужей. И теперь прямо руки опустились, сил нет.       — Папа умер год назад, — объяснила бабушке Ксюша, запуская руку в черную кошачью шерсть и почесывая мягкий живот. — А месяц назад мне приснилось, что и ты умрешь.       В комнате повисла напряженная тишина. Инга глубоко затянулась и медленно выдохнула в потолок дым. Алик достал из шкафа фотоальбом и молча уселся на полу, листая его, словно не замечая разговора вокруг, а Максим заметно помрачнел. Надья вопросительно посмотрела на внучку и, когда их взгляды пересеклись, кивнула, из-за чего тяжелые золотые серьги качнулись вместе с головой.       — Мне тоже снилась скорая смерть, — цыганка закусила деревянную трубку, задумчиво стуча длинными ногтями по подлокотнику кресла, отчего перстни на ее руках забавно позвякивали. — Так вы приехали похоронить меня?       — Не хочу, чтобы ты лежала одна тут невесть сколько, да́е. Местные ведь тебя не жалуют.       — Ну, не невесть сколько. К зиме бы нашли, — хрипло засмеялась старуха, отчего ее худые плечи затряслись под шерстяным платком. — Местные ходят ко мне за амулетами для защиты их деток.       — А что зимой происходит?       — Хм, много чего. Зима, как известно, — вообще неспокойное время.       Весь день и до самого вечера они потратили на распаковку вещей. Инга расположилась в своей старой спальне, Алик — в гостевой комнате, а близнецам достался чердак. Кроватей там не было, но Надья заранее побеспокоилась об этом и откуда-то достала к их приезду две пуховые перины, которые Алик затащил для брата и сестры наверх.       Близнецы устроили на чердаке свое маленькое королевство. Над перинами, которые стали служить им одной общей кроватью, ребята подвесили большущий балдахин из старого тюля, шкаф был забит вещами, а целая полка была отдана под золотые и серебряные украшения. Мама с детства их приучала брать в качестве подарков только украшения. Это было что-то из цыганских обычаев, вроде как, чтобы, если они останутся без кормильца, могли прожить. Но это был лишь ее маленький бзик, передавшийся от бабушки. Три цветных разрисованных сундука встали, словно матрешки, у большой стены, а над ними гвоздями ребята прибили цветной платок с изображением павлина. Лампа под потолком была украшена самодельным светильником, а весь пол застелен дорожками самых разных цветов, фактур и рисунков.       Черный кот Годявир весь день не отходил от близнецов и в результате также поселился на чердаке. По словам старой цыганки, кот этот чувствовал особенных людей и привязывался к ним. И, по мнению кота, близнецы были особенными.       — А не так уж и плохо, да? — Ксюша лежала на перине, наблюдая, как Максим забивает гвоздь в стену, чтобы повесить картину матери. — Целый чердак наш. И тут даже электричество есть. Можем музыку слушать, свет не выключать хоть всю ночь…       — Ага, только потом придет Алик и надерет нам задницы, — засмеялся Макс, повесив бирюзовый пейзаж на стену и отходя, чтобы прикинуть, ровно ли висят фиолетовая с желтой части триптиха, которые он повесил ранее.       — Что верно, то верно, — хихикнула Ксюша и, перевернувшись, села. Она подтянула к себе рюкзак, с которым приехала, и достала бархатный мешочек, в котором хранились карты, не предназначенные для игры. — Погадаем?       — А давай! — Максим поставил молоток у стены и, скинув кофту, уселся на пол напротив перины сестры.       Девочка перетасовала карты и начала раскладывать их перед братом рубашками вверх. Максим улыбнулся, взглянув на сестру и на спадающие вниз вьющиеся волосы. Он считал сестру красивой с ее темными глазами и белой кожей, длинными густыми волосами и чернявыми бровями. Хотя, наверное, это очень самовлюбленно с его стороны, ведь он был почти идентичной копией своей сестры. Разве что челюсть имел более квадратную, а вьющиеся волосы доставали ему до плеч.       В детстве они с сестрой часто для веселья одевались в одинаковую одежду и ходили то как два мальчика, то, как две девочки. Взрослые умилялись и смеялись, но для близнецов это было нечто большее. Они сами были чем-то большим. Иногда Максиму казалось, что он слышит мысли сестры, а она — его. Один знакомый, который являлся психологом, объяснял им, что у близнецов особая ментальная связь, мать же говорила, что виной всему цыганская кровь, а их старший брат говорил, что одно другому не мешает.       — Итак, ждут нас новые знакомые. Змеи ядовитые будут виться вокруг нас, постараются задушить да ядом отравить. Вижу зверя, не враг он нам, но стоит быть осторожнее с ним, ведь зверь на то и зверь: может быть как ласковым, так и укусить. Кажется, приживемся мы здесь, да только вот это «здесь» не такое хорошее, каким кажется на первый взгляд.       — Что ты имеешь в виду?       — Зло, — Ксюша постучала ноготком по карте. — Какое-то зло есть в этом поселке, и нас оно коснуться тоже может. Ма́ми знает о нем, но не спешит нам рассказывать.       — Да, точно… Ма́ми говорила сегодня, что зимой к ней люди приходят за амулетами для своих детей. Думаешь, нам тоже что-то угрожает?       — Зима — время смерти, — юная цыганка посмотрела на получившийся расклад. Не был он ни хорошим, ни плохим. Предвещал знакомства новые и предостерегал о людях нехороших. — Что сказать, Максюш, все в наших с тобой руках.        — Что сказать, — передразнил сестру близнец. — Как всегда.       Эта ночь была спокойной. Прикрытые балдахином, близнецы спали с открытым чердачным окном, развалившись на перинах и держась во сне за руки. За все свои тринадцать лет не было ни одного дня и ни одной ночи, которую они провели вдали друг от друга. Было у них беспокойство, которое проявлялось каждый раз, стоило только уйти одному из них слишком далеко от другого. Была ли эта ментальная связь близнецов или еще что-нибудь вроде каких-то психологических барьеров, но стоило признаться, что это было правдой.       Ксюше и Максиму снился один сон на двоих. Несмотря на летнюю ночь, им снилась зима, лес, и невероятное чувство одиночества было в этом сне. Лишь только теплые ладони друг друга напоминали о том, что они не одни.