love at first sight, library

Укладываясь спать в умиротворëнной тишине, прерываемой лишь мелким накрапыванием уже заканчивающегося дождя, их покрасневшие от сладких поцелуев губы, размазанные в улыбке — были подобны провоцирующей ярко-красной краске на чистейшем полотне неизвестного художника, отдавшему в признании свою душу картине. Пока лунный свет остриëм пробивался сквозь небрежно задëрнутые шторы, белоснежной тропинкой прокладывая путь в неизведанный мрак квартиры, в небольшой спальне, изначально расчитанной на одного человека, но по обоснованным и стойким как оловянный солдатик из детской сказки о любви причинам, находилось два таких же непоправимо влюблëнных до недр души. И только эта комната так контрастировала не серебристым холодом, а тëплым золотом; нежным солнцем чрез грубость туч. Нечто сияющее на задворках сознания, нематериальное окутывало этих двоих, вычерчивая их рядом стоящие силуэты, будто само счастье, не сдержавшись в тесноте сердца, выплеснулось прямо наружу, игнорируя ненавистные правила. Желание, чтобы все переживания резко покинули мысли и очистили тело от тяжести по щелчку пальцев из их совместной мечты, к огромному сожалению не может быть исполнено так легко, как хотелось бы наяву. Возможно, сама судьба распорядилась обстоятельствами, в целях позаботиться, сделать их сильнее и ближе, чтобы уже никогда не расстаться, чтобы навсегда свести их души в одну сущность. А уж она точно никогда не ошибается в своих отчëтах. Пройти по этой тернистой, сложной и беспросветной дорожке вместе за руку, следом выйдя на освещëнную и густо усеянную молодыми и пëстрыми, как их чувства цветами поляну. Упасть в них с головой и расслабиться, не боясь удариться о твëрдую землю — жестокую реальность. Конечно, резко избавится от всех проблем мигом невозможно, а от того горький осадок остался в задворках сознания, пока не собираясь покидать зелёные умы. Особенно сильно выделяется ощущение зияющей пустоты в груди, но по словам Нагито — это последствия взрыва эмоций, истощающей истерики. Откуда он всë это знает? И завидев неоднозначное выражение лица Хаджиме, тут же его успокаивает тем, что это не надолго. Тот улыбается скорее от мысли о том, как же искусно сероглазому удаëтся так определять его малейшие перепады настроения. Читает как открытую книгу.

***

Наговорившись, усталые, но до лëгкой дрожи в кончиках пальцах счастливые, вместе растилают несколько маленькую для двоих взрослых парней кровать. В тесноте да не в обиде. Позже они снимают всю одежду с себя, кроме нижнего белья, чтобы в объятиях быть как можно ближе, кожа к коже, так, чтобы разгоряченное тело Хинаты передало этот пылкий юношеский жар вечно несколько холодному телу Комаэды. Он всегда как только они более менее спокойно и удобно устроятся в уютной постельке, вначале накрывает большей частью одеяла Нагито, внимательно следя дабы тот был накрыт им с ног до головы, не оставляя ни единого шанса лëгкому ветерку заморозить его. Тот посмеивается и одновременно умиляется каждый раз, как в первый, с такой тщательной заботы. Следом библиотекарь требовательно притягивает его к себе загребущими ручонками, тиская и изредка дразняще щекоча. Сколько бы раз блондин не уговаривал его мол — ему вовсе не холодно и отдавать почти всë одеяло как то расточительно, тот на это лишь капризно отмахивается и только сильнее сжимает тело в своих руках. Впрочем никто ни капельки не против. Ещë пару минут они разморенно болтают о привычных мелочах, которые не менее значимы на фоне их более информативных и долгих разговоров. -Если мне снова приснится кошмар и я тебя разбужу, ты разбуди меня сразу следом, пожалуйста. — его зелёные глаза пронзительно сияют лунным светом, и где-то в самой глубине этих омутов плещется грусть и страх несмотря на приподнятые кончики губ. -Постарайся подумать о чëм-то другом сейчас, милый. Но если всë же будут кошмары, я обязательно сделаю всë чтобы достать тебя оттуда, обещаю. — зеленоглазый проговаривает эти слова куда-то в шею, замолкая на пару томных секунд, наслаждаясь теплом. Раньше он, смущаясь такому положению, через некоторое время «выныривал» из обвивающих кольцом рук под предлогом духоты и жара, на что Хаджиме в сонном состоянии очень часто куксился и даже обиженно что-то бурчал себе под нос, но только до того момента пока Нагито не чмокал его в этот же самый забавно сморщенный носик. -Точно, подумай-ка лучше о нашем ближайшем свидании, я намерен привести тебя в восторг! Что скажешь? Удастся ли тебе сразить меня наповал своим очарованием? — его невероятная способность грамотно сменять темы разговора просто поражает и восхищает. -Мне кажется, что это несколько лишнее. Что же мне делать в таком случае, я впаду в настоящее отчаяние. Думаю с тебя хватит неловко и «случайно» подскользнуться на месте от удивления и упасть прямо в мои раскрытые объятия! Я уж постараюсь и выложусь на все двести из ста процентов и «спасу» тебя от этой ужасной участи! — они нежно смеются в унисон, закрывая застланные пеленой усталости глаза. -Хаджиме. -М? Что такое? -Я люблю тебя. Очень сильно. Ты говоришь мне это чаще, но ты должен понимать, что это ничего не решает, хорошо? Нет, конечно решает, мне это нравится и там… ну… я очень счастлив, просто… -Ну что же ты. Я тоже люблю тебя. И я хорошо знаю, как сильно ты любишь и меня, да, я могу случайно пустить мысль о том что не достоин тебя, но ты будто мысли мои читаешь и не оставляешь времени на глупости. Я сам не знаю почему так, наверное оно пройдëт… да? А ещë у меня всегда ощущение, что я люблю тебя запредельно сильно, но потом стоит мне лишний раз взглянуть на тебя, и мне кажется что ты влюбляешь в себя ещë хлеще. — кажется он снова покрылся неконтролируемым румянцем и от осознания кончики ушей ярко-ощутимо вспыхивают таким же ярко-розовым. -А ну, признавайся! Ты злой маг чародей который пользуется своей ослепляющей красотой чтобы загнать меня в угол и потом съесть на обед? -Да-да-да, именно так и никак иначе. О Боже как же ты разгадал мой гнусный и проработанный план! Горе мне. — серые глаза наигранно закатываются, а кисть драматично, прямо как в супер клишированном второсортном романе, кладëтся на лоб в жесте а-ля он на грани обморока от шока. Разве плохо иногда позволить себе такую юношескую нелепость ради ласкающего уши смеха? Как бы они не корчили из себя смелых и серьëзных взрослых по-некоторым сложным обстоятельствам, в которых ни у одного из них не было выбора остаться собой, их молодые порывы друг к другу пробуждали ту самую черту характера. Да, они торопились, во всëм, и возможно, это могло стать чем-то неправильным и слишком сумбурным чтобы иметь уже настолько большое изменение и развитие в отношениях. Если бы не одно но, или даже несколько. Такая спешка и уму непостижимая тяга к друг дружке имела место быть с ними, ведь как можно оторваться от чего-то будучи психологически неустойчивым подростком, наконец почувствовав необходимое — заботу и тепло, а в их случае именно подростком, а не зрелым молодым человеком. Может жизненный опыт, работа, ум и познание у них в полном порядке (хотя это точно нельзя назвать «полным порядком») то их недоразвитость в плане чувств и эмоций просто оставляла желать лучшего, затапливая их словно цунами, и они вперые окунувшись в это, осознали как же им «ну вот конкретно этого» не хватало всë это тяжëлое время. Поэтому всë, что не было вовремя пройдено в более младшем возрасте, проходит и в быстром темпе догоняет программу только сейчас. Тем более, ни одного это никак не утруждало, по крайней мере точно не сейчас. -Всë, засыпай. Я не буду больше загоняться, честно. Если раньше у меня были причины бояться, то теперь их нет, ты меня от них избавил. — Хаджиме прикрывает глаза, ласково посмеиваясь. -Я тебе нереально сильно благодарен. Нагито доверчиво скалится в ответку и получше запутывается в одеяле и загорелых за жаркое лето руках. Под его конец кожа Хинаты превратилась в схожую по цвету с молочным шоколадом, Нагито пускает смешки, как хотел бы испробовать эту «сладость» на вкус. Брюнет на такие шутейки с наглой ухмылкой подставляет руку или плечо к белоснежному личику, победно заглядывая в бегающие серые глаза и якобы спрашивая: «ну и?». На самом деле, эта загорелость его слишком сильно привлекает, чтобы он посмел всерьёз как то издеваться над этим новым преобретением. От поджарости его чуть шершавой кожи будто идëт самый настоящий пленительный жар, в который Комаэда был бы ужасно рад окунуться с головой и «искупаться» в этих горячих объятиях подтянутых рук, ну и желательно остаться в них до конца их дней. Как к примеру прямо сейчас. А вот кожа Нагито, протестующе, абсолютно белоснежна несмотря на беспощадные лучи солнца, всë такая же мягкая и схожая по цвету с божественными статуями, от которых, мимолëтно прикоснувшись, получаешь священное ангельское благословение, что ощущается холодком. Хаджиме от его хрупких и нежных пальцев рук (и ног вообще-то тоже) оторваться никак не может, настолько она его приковывает своим шëлком и сиятельством. Но как раз из-за еë чувствительности и белизны приходится мазаться кремами и носить поверх футболок тонкие рубашки, лишь бы не сгореть под свирепостью лучей и не мучаться. Она невероятно ярко контрастирует на фоне «черноты» — как выражается своими забавными словами Нагито — настолько, что тому кажется как она почти в буквальном смысле светится, стоит поднести еë к холодному лунному свету. «Он всегда такой красивый. А я для него красивый? Хотя наверное конечно красивый, он же любит меня. Или он любит за что-то другое?» Интересно, какова была бы его реакция на точно такие же мысли, только о нëм самом? Сквозь сгущающуюся дымку безмятежно подступающего сна слышится неизменно хриплое, уже ставшее родным дыхание. Хаджиме, заглянув в лицо Комаэды натыкается на его милейшое выражение спящего лица. Нагито уже спит во всю, а он что? Любуется, будто за месяц никак не может насмотреться. Где-то он слышал, что подглядывать за сморенными сном людьми неприлично, но кого сейчас это будет волновать, когда в квартире кроме них во-первых никого нет, а во-вторых это вообще его парень! Так, отставить бессоницу! Это чревато таким глупым и сопливым мыслям. И в самом деле, вот, только несколько минут назад бесконечно зевал и тянуло спать, а сейчас пожалуйста, прилив сил и нежелательной в такое время суток энергии. Будто вспоминая какую-то важную вещь, Хаджиме встрепенувшись, но аккуратно, чтобы не разбудить любимого, поднимает руку из-под одеяла и тянется к прикроватной тумбе. Благодаря небольшой кровати он без каких либо усилий и резких движений, стоящих ему сна Нагито — вспоминая как тот поверхностно спал и просыпался с любого шороха, приходилось быть очень тихим и точным — достаëт свой телефон, тут же понижая яркость до минимума. Проверив реакцию Нагито, он облегчëнно выдыхает, рассматривая всë такое же расслабленное личико. Тут же внимание переходит на сам телефон, и сейчас Хаджиме непроизвольно напрягается в раздумьях. Для чего он его взял? Всë очень… сложно. Родители. Тот самый неловкий и тяжëлый недо-разговор всë так же недобро давит на черепную коробку. Хината Хаджиме не знает что ему делать. Хината Хаджиме боится. А главный вопрос это — чего? Или же будет уместным — кого? Если бы он мог забыть прошлые обиды, он бы это уже давно сделал, но попытка не пытка, и это обнадëживает. Снимает телефон с блокировки Хаджиме без единой вредной мысли и паники. Открывает список контактов, а его наигранное спокойствие уходит в туман, когда дрожащими и потными от нервозности пальцами вбирает незнакомое «Мама», попутно делая кучу ошибок и после замирает, прожигающим взглядом рассматривая заблокированный давным давно контакт. На всякий случай он вновь переводит взгляд чуть ниже, на так-же спящего и ничего не подозревающего Нагито. Задумывается. Наверняка со стороны он выглядит нелепым и глупым, но как бы не так, вообще-то Хаджиме занят важным делом. Если конкретней то осмыслением себя и своих действий прямо сейчас: «Зачем я это начал, только нервы трепать и умею» но его раздражение почти в ту же секунду сменяется на: «А если разблокирую, это что то изменит?.. » И будто в трансе подносит палец именно к специально, будто намеренно провоцирующе выделенной красным подписи: «разблокировать контакт». Возможно, стоило заняться этим утром, предварительно рассказав о своих намерениях и Нагито, он бы поддержал, и скорее всего дал совет, что будет лучше сделать конкретно сейчас. Но после их разделëнных на двоих переживаний сил не осталось на дальнейшую нервотрепку, а любопытство сделало своë дело и теперь Хаджиме оказался в таком уязвимом положении, совсем не зная, как же поступить. С одной стороны, думается ему, веские оправдания со стороны родителей навели настоящую бурю в его сознании, пошатнули всë то, что усердно и непрерывно строилось годами. Но иногда были и сквозные дыры, из-за которых недобрые мысли, подгоняемые эмоциями, выливались в подобного рода как сегодня истерики, и тогда некому было его успокоить как следует. И тогда… было больнее. Но с другой стороны, разве можно одними словами и утешениями убить жгучую ненависть, выращенную собственными усилиями за годы? Разумеется, что ответ ясен и категоричен: строгое «нет». Такое же строгое, как и внутреннее мнение о себе. Такое же категоричное, как и общая картина его действий. Выбор для него невероятно сложен, сложнее поступления в училище по профессии практически без документов — оставшихся в так называемом «доме» — и родительской помощи. Он привык полагаться на себя, но почему-то с появлением Нагито эта привычка резко дала сокрушительный сбой в системе. Когда-то давно, Хаджиме дал себе клятву: «никогда не бросать маму и папу, защищать их и любить». Плохо помнится реакция родителей на эту детскую преданность, если она вообще была. Но очень хорошо помнится та тяжесть разочарования, в момент, когда клятва разбивается не по его вине в тëмную как смоль бездны ночь. Когда по итогу бросил не ты, а тебя. И когда всë что остаëтся, так это с густыми, солëными и горькими во всех смыслах слезами думать о лучшем, как бы тяжело не было представить. Всë тело покрывается мурашками и содрогается в тихом-тихом всхлипе, больше похожим на еле ощутимый шелест травы под порывом ветра. Таком, чтобы лежащий рядом любимый не услышал, чтобы не беспокоился лишний раз. А этого уж точно хотелось бы избежать как можно лучше. Лишь когда глаза его насыщенно зелëные постепенно закрываются под тяжестью век, а разум затуманивается мягким покрывалом сна, он наконец делает окончательный выбор уже больше от отчаяния. Телефон почти выскальзывает из руки, но не обращая на это и капли внимания он с лëгкой пустотой, будто и не было сейчас длительного монолога с самим собой, нажимает на кнопку разблокировки контакта. Пару секунд гипнотизирует взглядом телефон, явно чего-то ожидая от обычной техники, и уже с желанием поспать так же тихо откладывает его обратно на тумбочку. Тело Нагито вновь стискивается в крепких, работающих лучше любого успокоительного объятиях, а тëплый нос блаженно утыкается ему в шею, тут же обжигая чувствительную кожу порывом горячего воздуха. Комаэда фыркает во сне, но остальных признаков бодрствования не подаëт, чему Хаджиме конечно же рад. В эту ночь они оба спали крепким, непрерывным и сладким сном. Хотелось бы, чтобы это было желанной повседневностью, а не удивительными исключениями в их жизни. Пожалуй, стоит так же расчитывать на хорошее будущее, совместное, конечно же. Но не только предаваться мечтаниям, этого мало, но ещë и самим изменяться в лучшую и более лучшую сторону, как бы сейчас не было тяжеловато и горестно. Ведь тот, кому не хватает смелости измениться, недостоин иметь мечту.

***

Утро встречает их отнюдь не яркими солнечными лучами, а всë той же пасмурной картиной за окном, что «погрузилась в депрессию» со вчерашнего вечера. Немного обидно, но что поделаешь. У природы нет плохой погоды. А тем более когда осень не за горами, уже чувствуется в листве, плавающей по берегу лужицы на тротуаре, в изменившемся запахе на улице, будто тот сменился с жаркого-летнего на более холодный-осенний, как остывший. Так считает Нагито, всерьëз утверждающий, что у времëн года есть свой неповторимый запах, и даже больше — вкус. Хаджиме не спорит, ибо находит в таком утверждении очаровательную сторону Комаэды, чему очень и очень умиляется день за днëм. Придя в себе после сна, Хината обнаруживает Нагито, который вопреки их обыденному пробуждению вместе, всë в тех же ночных объятиях, уже надевает на себя домашние штаны и растянутую футболку на размер больше. Чем и пользуется Хаджиме — он хватается за краешек футболки, обращая на себя внимание, и ловит удивлëнный серый взгляд на себе, чуть растягивая губы в полуулыбке, приветствуя. Нагито на улыбку нежно отвечает, тянется к нему и целомудренно целует в лоб, отодвигая мешающие пряди спутанных после сна волос. -Доброе утро. Я думал, что ты проснëшься многим позже. Не хочешь ещë немного подремать? -Доброе. И почему это? Ты уже встал, значит и мне пора. — чуть хриплым, сонным голосом недоумëнно спрашивает Хаджиме. Действительно, с чего бы это? Не учитывая ночных перепалок с самим собой, причин вовсе и нет. -Хаджиме. — строго начинает Нагито, проницательно сверкая своими воодушевлëнными серыми глазами. -Да? Что такое? -Не думай, что я не заметил новых синяков под твоими красивыми и чистыми глазами. Только не думай, будто я тебя отчитываю, просто беспокоюсь, ладно? -Я… Вот блин, и как же у тебя так хорошо получается меня читать? Прости, я не специально… Просто… — «просто я не могу так больше». -Сложно. Всë хорошо? — этот вопрос не кажется простым и поверхностным, а ответ на него, никак не может быть таким же очевидным. А тон — тот самый заботливый, добрый, но одновременно строгий с кислой ноткой страха, такой, что заставляет нехило задуматься. Хаджиме думает, что у него далеко не всë хорошо, и такое его поведение тоже очень и очень не хорошо, а даже близко не позитивные чувства, что гноем в ранках растут где-то внутри, ещë как не хорошо. Но вопреки этому, его ответ остаëтся наигранно лëгким: -Да, думаю хорошо, благодаря тебе. Определëнно. Нагито, спасибо, правда. Прищурившись, будто пытаясь прочитать по одному лицу всë, что творится у Хаджиме внутри, а это много, и ему явно не понравится то, что он найдëт в его сознании, Нагито лишь удовлетворëнный ответом хмыкает, и поцеловав доверительно чужой нос, уходит в ванную. А, точно. Он так и не рассказал…