Интернат

«Просто репрессии годов Ансэй в доме Хьюга*», - проносится в голове, когда автомобиль мягко проезжает по извилистой крутой тропе. Мысль пропитана одновременно остротой издёвки и горечью обреченности. Термоядерное сочетание. Обоснованное. Когда тебя внезапно из цивилизованной столицы отправляют учиться в отдалённый горный интернат прошловековых устоев, хочется как минимум фонтанировать саркастичными мыслями (за неимением возможности и статуса орать в подушку). Не то, чтобы он не любил уединение. Это было самое прекрасное состояние в жизни – найти время на себя среди постоянных «ты должен отвести Хинату в школу», «должен хорошо учиться», «должен помогать», «должен», «должен», «необходимо»… В какой-то момент чаша «должного» перевесила настолько, что уже невозможно было терпеть. ”Должен быть полезным” А кто ты, как личность, уже второстепенное. Память выхватывает побелевшую от страха кузину, трусливую влагу в её глазах, мрачное, каменное лицо «любимого» дяди, решившего навестить семью в середине рабочего дня. И себя в зеркале, с поднятой рукой… Неджи закрывает глаза, потирает переносицу. Рано или поздно это должно было произойти. Только вот он за эмоции рискует расплатиться карьерой. Вместо Токийского колледжа Хиаши-сан выдаёт письмо о зачислении в «престижный интернат для преуспевающих студентов». Только вот по его местоположению и слухам было кристально ясно, что это билет в резервацию. В заключение, и будущее в семейном бизнесе под серьёзной угрозой. Стоило один раз не прогнуться, выразить свои истинные эмоции и… Прощальные слова Хиаши: «Один промах – и ты больше не Хьюга», конечно, очень грели душу. Ничего не скажешь – любимый дядя. К чёрту мысли. Перед глазами – одинокие суги**, выглядящие в каменистой земле редкими зубьями видавшей лучшие дни расчёски. Растрёпанные брови сероватых облаков, вздымающиеся над позвоночниками гор. Хребты поблескивают белым, как открытые кости, и виднеются везде, куда ни посмотри. В самом деле, характерная достопримечательность Тоямы. Наверное, и единственная. Дорога с таким пейзажем должна вести не в школу, а в отель «Оверлук» из кинговского «Сияния». Вероятность попадания данной книги в классическую библиотеку семьи Хьюга казалась нулевой, но жизнь иногда подкидывает ошибки. «В семье не без урода», подумалось Неджи вроде бы о книге, но мысли красноречиво намекали ему самому, что эта ассоциация распространяется и на него… Хватит. Он касается подушечками пальцев переносицы, немного массирует и вдруг с силой проводит вниз вдоль носа. Хватит. Плевать на Хинату, плевать на то, что там в голове у дяди, с которым его связывают только узы родства. Он усмехается. Пальцы с силой впиваются в носовую кость. Кому он врёт. От мнения Хиаши зависит его настоящее и будущее . И это осознание отравляет. Забивается под кожу, пронизывающее, как холодный воздух Тоямы. И его никак не вытряхнуть, не отмыть. Внутри что-то привычно наполняется бессильной злобой. Он чувствует себя даже не птицей в клетке - шавкой на поводке, которая не хочет быть привязанной. И это настолько унизительно, что он даже рад покинуть стены дома Хьюга. Чтобы отмахнуться от ненужных мыслей, он закрывает глаза, переводит фокус на окружающие его звуки. Что-то вроде медитации. Всегда помогало. Крупицы гравия поскрипывают под колёсами машины. Да, «Мерседес» А-класса явно не создан для горной местности. Неджи усмехается. Есть что-то, что Хиаши-сан не может просчитать загодя. Это поднимает ему настроение. Ещё больше оно повышается, когда вдалеке белеют меловой призрачностью стены интерната. Это место точно похоже на чистилище. Чистилище Неджи Хьюга, перепутье на пути к желаемой дороге в жизни. «…промах – и ты больше не член семьи»… Пальцы вгрызаются в ладонь до боли. Чёрта с два он теперь облажается. *** Свет из окна упал прямым лучом на тумбу, лизнул бинты и заклеенную пластырем щёку. «Хоть что-то настоящее в стерильном аду», - подумалось Гааре. Это случилось внезапно. Как все дерьмовые вещи, которые подкидывает жизнь. Один вечер – и поездка на любимом Кавасаки обернулась больничной койкой. - Что произошло? - слышит он после пробуждения. Последний голос, который он бы хотел услышать как пришёл в себя - голос его отца, - оказывается первым. Он поднимает взгляд, ибо показывать ему свою слабость - чувствовать себя самого облитым грязью. Вскидывает голову смотрит прямо в глаза. Под взглядом Расы Гаара чувствует себя распятым на кресте. Боль отходит на второй план, уступая место затопляющей сознание ненависти. - Я ничерта не знаю. - цедит он медленно, слово за словом. Почему-то слова выходят порциями, как будто полость рта забили землёй или лучше - ватой: слова теряются, липнут к нёбу, вязнут в мягкой текстуре. “Это всё, что ты можешь мне сказать в такой ситуации?” - остаётся неозвученным. К чёрту слова. Гораздо важнее действия. Отец с ним солидарен - тяжёлая рука оставляет на бледной щеке сына красный след. - Тогда молчи. В его духе - заткнуть, чтобы не иметь больше проблем. Чтобы лишний раз с ним не контактировать. Отец не повышает тона, но каждое слово - тяжёлое, низкое - дышит властью, призывает пригнуть голову. Гаара не будет пригибаться. Он знает, что неповиновение карается ненавистью, и с удовольствием её вызывает. Что произошло? Даже если бы он ответил, он ничего не помнил. Медленно сел в кровати, опираясь на железные поручни. Правую ногу саднило так, будто в ней огромный ядовитый шершень пробурил себе дыру, чтобы там и сдохнуть. Чтобы не поморщиться от боли при отце, пришлось сделать усилие. На секунду все же наклонил голову, аккуратно подтягивая нижние конечности в удобное положение. Взгляд упал в маленькую точку на полу, между лакированных ботинок Расы. Ему вдруг захотелось вбуриться в нее полностью, пробить пол, чтобы не видеть больше отца. Нет смысла пытаться что-то ответить. Он закрывает глаза, пытаясь восстановить события. …Шум двигателя. Шелест шин по асфальту. Вспышка. …тело катится за обочину, по свежей траве. Это …его тело? Черт возьми, да, оно. Больно. Бок жжет. Кажется, пара ссадин, фигня. Над собой замечает неподвижную фигуру в шлеме. Она вдруг дергается влево. «Беги!» - орёт внутри что-то звериное, первородное. Шатаясь, он поднимается на ноги, начинает двигаться. Это даётся тяжело. Бах! Правую ногу прожигает болью. Голос внутри него продолжает пульсировать: «Беги!», «Беги!» «Беги, твою мать!» Вспышка. Перед глазами мелькает пятно лица. Это... Белый шум. И… пустота. … Башка трещит, как старый телевизор. Он закрывает глаза, склоняет голову вниз. Под веками - белый шум. Пальцы сжимаются сильнее, костяшки белеют, сжимая поручни. Он пытается вспомнить,но… Не идёт. Не получается. Не получается. Не выходит. Не вы... твою ж мать!!! Его начинает трясти. Сейчас его голова напоминала ему заброшенный склад, куда он сбегал от душащей обстановки дома. Говорят, раньше это был проект его отца, но что-то пошло не так: заказчик в спешке отменил стройку и свалил в сказочное никуда. Отец нажимает на кнопку вызова медсестры. С виду здание казалось обычным коробочного типа складом, но это с виду. Казалось, есть общий каркас, положен фундамент, но все без толку. Бетонные стены стонут пустотой, она проникает через глазницы оконных проёмов. Дыра, которая должна была вмещать в себя тяжёлую дверь, зияла, как открытый рот и создавала ассоциации с картиной Мунка. Внутри было изолированно чисто, как не бывает в заброшках: ни одного затырканного в углу шприца, пакетиков от жратвы, бутылок. Даже наркоманы и бомжи обходили это место стороной, предпочитая другие. Непонятная, изолированная пустота. Идеальное одиночество. Есть здание, но применения ему нет. Совсем как его память сейчас. …Через толщу стекла доносятся до него обеспокоенные голоса. Чьи-то мягкие руки касаются его запястий. Он оборачивается на прикосновение. Чувствует легкий запах стерильности. Над ним склонились несколько медсестер, проверяя пульс, зрачки, общее состояние организма. - Что случилось? – слышит он голос Канкуро. Вероятно, они с Темари стоят возле двери. Отец запретил им входить, как всегда. Никто не входит в его одиночество. Уложенный заново в постель Гаара видит лишь потолок, но ещё чувствует взгляд отца на себе. Раса смотрит так, будто с тебя заживо сдирают кожу за то, что ты плохой сын. «Из-за тебя она…» В груди ощущается привычный ком. Он давит, разрастается, выпуская острые шипы. От них не то, что говорить не хочется, трудно дышать. Что случилось? «Не помню», - мог бы сказать Гаара, но он не хочет. Нет смысла. Только не отцу. … Через неделю, перед выпиской Гаара получает сообщение от отца. На е-мейл. Замечательное напоминание, что его не хотят видеть. « Адрес новой школы. Документы оформлены. Через пять дней в 18.00 за тобой подъедет машина. Танака завезёт вещи.» Ниже прикреплялась ссылка на сайт школы и прочая официальная срань. В этот раз Раса переплюнул сам себя. Отправка прямо с больницы? Да у него же выписка в 17.00! Он стискивает челюсти. Отец как обычно всё просчитал. Приди он лично, можно было хотя бы ему врезать (пусть и мысленно). Его собираются переводить в интернат, очевидно, за то, что он снова облажался с этой аварией. И ни одной загвоздки. Башка отказывается работать - будто где-то внутри кабель питания отрезали. И отец... Ни слова осуждения, ни гнетущей тишины молчания, ничего. Ни-че-го. Он поступает с ним всегда так, будто Гаара даже объяснения не заслужил. И это самое хреновое. Будто бы он с самого рождения виноват. Он мельком просмотрел сайт, выхватывая глазами обрывки текста. «Интернат «Тояма»», «престижное заведение», «живописная горная местность Тоямы», «общение с природой»… Тояма… Он отправляет его в вонючую горную дыру, чтобы откреститься? Челюсти сжимаются до скрипа. Он и так знает, о чём думает отец. «Ничтожество. Не оправдал ожиданий» И, вишенкой на торте, любимое: «Монстр». Раса никогда не озвучивает свои мысли ему, но – он стопроцентно уверен – что-то подобное постоянно крутится в его голове. Взгляд, после которого все органы чувств отключаются, не может говорить другого. Монстр, чудовище. Что ж тогда сразу не в колонию отправил? А, красивый способ забыть о сыне, но сохранить репутацию. «Ненавижу». Зубы захватывают нижнюю губу, прокусывая до крови. Толстая красная капля расплывается железом на языке. «Ненавижу». Гааре кажется, что он чувствует вкус этого слова. Он отдаёт железом, как и новая ссадина во рту. «Ненавижу». «Тварь!» «Ненавижу, ненавижу, ненави….» Он закрывает руками уши, мышцы лица растягиваются для крика... Но изо рта не выходит ни звука. Перед собой, за закрытыми глазами, он видит лицо отца.