Все царства мира и славу их

Часы показывают около четырех, когда Таафе возвращается к себе. Совещанием он и доволен, и недоволен одновременно: все как всегда думают слишком медленно, не видят причинно-следственных связей и постоянно требуют каких-то пояснений. Даже те, кому он сам предложил министерские портфели. Он просит Ригера откинуть портьеру: солнце уже низко. Хочется верить, что в Вену скоро придет весна. В полдень, если выйти на улицу — вчера он как раз ездил в Рейхсрат в это время — можно услышать, как по подоконникам и мостовым барабанит капель, а за ночь все снова замерзает. — Знаете что… Сделайте запрос в министерстве юстиции, — говорит он Ригеру. — Пусть немедленно пришлют черновик проекта по судебной реформе, я имею в виду статью двадцать третью или как там ее… — Я уже запрашивал этот черновик вчера, — отвечает Ригер. — Обещали прислать к началу следующей недели, когда все будет готово. — Этот черновик мне нужен завтра, — требует Таафе. — Завтра, к часу дня. Да, и еще пусть пришлют список людей, которые занимаются именно этой статьей. Я хочу знать, кого наш господин министр юстиции на самом деле отрядил для этой работы. И вы прекрасно знаете, Ригер, что вам не нужно запрашивать разрешение господина Шенборна, чтобы он перепоручил это своим десяти секретарям, а те написали бы для меня самый вежливый и уклончивый ответ! Обратитесь к тому, кто там занят делом, а не бумагомаранием, я имею в виду господина Яворски! — Будет выполнено, господин министр-президент. — И где Блуменшток? Я же сказал ему прийти сразу же, как закончится совещание! — Сейчас же его позову, господин министр-президент. Ригер откланивается и спустя минуту на пороге действительно появляется Блуменшток. Таафе ожидает обычных извинений: мол, тот все это время ждал в коридоре разрешения войти. А вовсе не опоздал и не забыл. Но вместо этого Блуменшток прикрывает дверь, делает два шага к столу Таафе и произносит: — Довожу до вашего сведения, господин министр-президент, что подполковник Лютгендорф только что телеграфировал из Каира. Вчера он наконец снял отличный дом, даже успел нанять кое-кого из слуг и уже завтра поедет смотреть пирамиды. Таафе застывает: ему кажется, что в лицо будто плеснули ледяной водой. — Хорошо, — произносит он. — Я вижу, вы все прекрасно устроили. Некоторое время они молчат. Оба. Потому что оба знают: все это неправда. Подполковник фон Лютгендорф разбился в той лавине. Как и Линкенхофер с фон Штубенбергом. Но рассказывать об этом нельзя. И поэтому Блуменшток создает одну легенду за другой. Например, Линкенхофер уехал в отпуск, в Альпы, да и сгинул там. В горах это бывает. Даже тела не нашли. Фон Штубенберг упал с лошади и сломал себе шею — кстати, это случилось неподалеку от Вены. Мать фон Штубенберга и его сестра согласились молчать: им, разумеется, сказали, что их младший сын и брат погиб на важном правительственном задании. И что они получат пожизненную пенсию. Как и семья Линкенхофера. А подполковника фон Лютгендорфа, уехавшего в Египет поправлять здоровье, убьют грабители. Совершенно случайно. Произойдет это ровно через два месяца. А до этого фон Лютгендорф будет исправно присылать в Моденский дворец открытки и телеграммы. И никто ничего не заподозрит. — Вы все прекрасно устроили, — повторяет Таафе. Блуменшток снова не принимает эту похвалу. Только добавляет: — Я был бы рад, если бы мне никогда не пришлось этого делать, господин министр-президент. Таафе кивает. Вызывает Ригера и просит сварить кофе. Кофе они тоже выпивают молча. Таафе как нарочно вспоминает день, когда вернулся сюда — к себе, в Моденский дворец — из Зибенбюргена. Вспоминает, как нашел на столе книгу. Двенадцатый том энциклопедии «Австро-Венгерская монархия в текстах и изображениях», наследие кронпринца Рудольфа. Нашел — повертел в руках — и ничего не почувствовал. Ни страха, ни неловкости. И в тот же вечер увез ее с собой, в особняк, а там попросил дворецкого найти для книги достойное место в своей библиотеке. Рядом с другими томами энциклопедии, конечно. Даже пообещал себе прочесть из нее хотя бы пару статей: том был посвящен Венгрии, о которой он в конце концов знал не так уж много. Почему бы и не провести какой-нибудь субботний вечер в библиотеке, выпить пару рюмок хорошего коньяка и заняться чтением. Ну, если у него когда-нибудь будет такой вечер. И все. А остальное ему просто приснилось. И Таафе точно знает, почему. Знает, что кронпринц тайно вступил в масонскую ложу, пусть бы он и отрицал это прежде. Регулярно появлялся на собраниях ложи в Венгрии. А семье — и придворным — всякий раз лгал и и рассказывал, что едет на охоту. Иногда он и вправду бывал в горах Зибенбюргена и даже ходил на медведя. Несколько раз. Удачно. А вообще кронпринц интересовался древними рукописями, ритуалами, а в некоторых своих письмах даже упоминал, что венгерские друзьям открыли ему доступ к сокровенным знаниям, и что теперь он точно знает, что Бог един, и все религии пришли из одного источника. Кронпринц был обычным мечтателем. И совершил самое обычное самоубийство, когда понял, что его идеи никому не нужны, а сил, чтобы бороться за них — у него нет. Кронпринц никогда не становился вампиром, никогда не открывал врата ада, никогда не поднимал мертвых из могил. Все было сном, повторяет про себя Таафе. Просто ему повезло, а фон Лютгендорфу, Линкенхоферу и фон Штубенбергу — нет. Его выбросило из экипажа в другую сторону, накрыло рыхлым мягким снегом, так, что он отделался всего лишь несколькими синяками, замерз, продрог, но даже не простудился. А князь Минчаков, разумеется, прислал свои извинения. Тот венгерский аристократ, который содействовал переговорам, на самом деле выслал кучера и экипаж загодя. Всего лишь старался отличиться. После этого князю — про лавину ему доложили — оставалось только посыпать голову пеплом. И предложить новую встречу — в Триесте, на Адриатике. В апреле. Никого из троих погибших так и не нашли. Когда Таафе думает про это, воображение все равно возвращает его в тот страшный черный замок. Прошел месяц, а он до сих пор помнит почти все. Разве что видения — той ужасной войны, которая должна случиться в будущем — уже начали размываться. И скоро, наверно, забудутся. Как забывается любой кошмар. Зато свой разговор с кронпринцем он помнит дословно. Странно. Он ведь прекрасно понимает, что все эти галлюцинации приключились с ним от удушья. Он долго лежал под снегом, ему не хватало воздуха, вот ему и привиделся кронпринц с адской армией. И все. — Теперь вы совсем один, граф Таафе, — произносит кронпринц у него в голове. Таафе переводит взгляд на Блуменштока. И спешно меняет тему: в министерстве финансов творится невесть что! Они там, похоже, решили, что государственная казна — это бездонная бочка! Кому пришла в голову идея снизить налог на прибыль для крупной индустрии? Зачем вообще разрабатывать этот никому не нужный проект? Он, Таафе, этого никогда не разрешит! Блуменшток кивает и во всем соглашается. Таафе дает ему несколько поручений. Как обычно: выяснить по своим каналам, как Франция и Англия отреагируют на следующее понижение имущественного ценза, если ему, Таафе, все-таки удастся провернуть это к осени. Проверить настроения младочехов: весь этот компромисс с ними очень уж шаткий, того и гляди, пражские радикалы выйдут из-под контроля. А еще нужно узнать, кто из промышленников пытается влиять на Бадени, нового министра финансов. — Я думаю, господин министр-президент, вы и так представляете, кто за этим стоит. — Очень хорошо представляю, — бросает Таафе, — но мне нужны факты. Блуменшток обещает все сделать. И сделает: быстро и незамедлительно. Скоро Таафе остается один. Смотрит на часы. Вспоминает, как утром он зачем-то сказал Шарлотте, что вернется к восьми. Ей он все-таки рассказал, что случилось. А вот сообщать Вильгельмине и Клотильде он строго запретил. Максимилиану — тем более, тот еще слишком маленький для таких новостей. Не нужно. Шарлотта после всего этого, разумеется, оттаяла. Даже пожалела его: еще бы, то что он вообще выжил под снегом — чудо. Мог и не выбраться, и тогда его тело тоже бы не нашли. Но ему повезло, он вернулся в Вену — к ней — точнее, они встретились еще в Сольноке, и ее неожиданное внимание и даже нежность были очень приятны. Как будто семнадцати лет брака и не было вовсе. Как будто она и не говорила ему, что ей уже всего достаточно. И еще что-то неприятное про жажду власти и всякие проклятия. А потом все стало как прежде. И дальше тоже все будет как прежде. Он будет искать все новые компромиссы, устраивающие все основные партии и политические течения. Кстати, надо присмотреться к социал-демократам, они набирают силу. Будет делать все возможное, чтобы бюджет Цислейтании был в профиците, а министерство защиты, как и военное министерство, получали бы достаточно денег из казны, потому что именно этого хочет кайзер. А что еще делать «кайзеровскому министру»? Таафе встает и идет к окну. Кладет руку на глобус и чуть поворачивает его. Австро-Венгрия кажется совсем крошечной. Она и есть крошечная. Маленькая страна, вообразившая себя одной из мировых сверхдержав. Страна, от которой ничего на самом деле не зависит. И никто не в силах этого изменить. И будущего — тоже. — Теперь вы совсем один, граф Таафе. Таафе оборачивается. Кажется, что кронпринц и сейчас стоит рядом. Нет, просто эта дурацкая фраза намертво застряла у него в голове. Таафе вспоминает, как выглядел кронпринц в свой последний миг своей не-жизни. Как умолял его, Таафе, не убивать его. Как взывал к его разуму. Как надеялся, что они вместе — вместе, подумать только! — предотвратят катастрофу. Я ничего ему не обещал, думает Таафе. Вообще ничего. Он вздрагивает, когда понимает: обещал. Разумеется, сейчас это кажется глупостью. Мало ли какие бывают галлюцинации. От удушья. В дверь в этот момент стучится Ригер: тот пришел убрать кофейник и чашки. — Не желаете ли еще кофе, господин министр-президент? — Нет, — отвечает Таафе. — Передайте моему кучеру, чтобы к семи он ждал меня у входа. — Как вам будет угодно. Ригер ставит чашки на поднос. Когда он уже подходит к двери, Таафе снова окликает его: — У меня есть один вопрос к вам, Ригер. — Слушаю, господин министр-президент. Таафе медлит. То, что он хочет спросить, не имеет никакого смысла. И вообще глупость. Ворошить прошлое не стоит. Поднимать мертвых из могил — тем более. Особенно, когда эти мертвые — совсем не мертвые. И знают слишком много тайн. — В феврале восемьдесят девятого года вам пришлось делать документы для одной особы женского пола, — начинает Таафе. — В спешном порядке. Нам было нужно, чтобы она исчезла. Она потом уехала в Париж, а затем, кажется, в Англию. Ригер улыбается. — Госпожа Луиза фон Эберхартер? — Да, — кивает Таафе, — я просто забыл, как ее теперь зовут. — Господин д’Альбре, который представляет ваши интересы в Париже, ее очень хвалил, — замечает Ригер. — И леди Брок из Лондона — тоже. — Вы хотите сказать, что она в самом деле работает на нас? Ригер пожимает плечами. При этом умудряется не выронить поднос с кофейником. — Она согласилась выполнять некоторые особые поручения. И делает это очень хорошо. А леди Брок и ее мнению я полностью доверяю. — Надо же, — Таафе задумывается. Снова медлит. — Вот что, Ригер. Вызовите ее в Вену. — Как вам будет угодно, господин министр-президент. Ригер почти не скрывает удивления. И Таафе, конечно, ничего не должен объяснять. Это вообще не дело Ригера, почему ему, Таафе, захотелось вызвать в Вену баронессу Марию фон Вечеру. Марию фон Вечеру, которая должна была умереть еще четыре года назад — добровольно, вместе со своим возлюбленным кронпринцем. — Мне просто любопытно, — говорит Таафе. — Я хочу посмотреть, что из нее получилось. — Тогда я немедленно дам телеграмму в Лондон, — обещает Ригер. — Да, — кивает Таафе. — Немедленно.