Все царства мира и славу их

Когда кронпринц возвращается в зал, Таафе кажется, что прошла вечность. Вторая вечность проходит, когда они с кронпринцем минуют все лабиринты проклятого замка, пока наконец не оказываются у огромной кованой двери. Оглядываться не хочется: за ними шествует вся замогильная армия. Хватит и того, что Таафе слышит, как они чеканят шаг, будто на параде, и на ум ему опять приходят механизмы и шестеренки. От двери тянет невыносимым холодом. Когда стража — из тех, кто защищал Вену от Бонапарта — отпирает первый засов, Таафе спешно пытается запахнуть ворот пиджака. Получается плохо. В следующую секунду кронпринц делает какой-то жест рукой, и сбоку мелькает тень. Эта тень услужливо подает пальто, а Таафе вдергивает руки в рукава и старается не смотреть в сторону. Тень — и пусть будет тень. Мысль о том, что это вполне может быть фон Штубенберг, ему не нравится. Засовы скрежещут — железо поддается с трудом, или это проклятый замок не хочет их выпускать — и Таафе едва не задыхается колючим морозным воздухом. И видит серое небо с черным частоколом гор. Таафе осторожно переступает порог — вместе с кронпринцем, конечно — и оказывается прямо под тусклым небосводом. Поплотнее запахивает пальто и идет вперед, проваливаясь по колено в пушистый рыхлый снег. Может, здесь когда-то и была дорога, но за ночь все замело. Впрочем, кронпринца все эти сугробы ничуть не смущают. Тот глядит вдаль. И вверх. Брови сведены к носу, глаза прищурены. Кронпринц больше ничего не боится. Ни солнца, ни неба, ни Железного канцлера в Берлине, ни русского царя. Ничего. Идти по снегу тяжело, и каждый шаг требует усилий. Зато всего несколько минут — и Таафе чувствует, что ему уже почти не холодно. Правда, иногда дует ветер. Таафе поглядывает на кронпринца. Снова всматривается в серое. Снова делает шаг. И не оглядывается. Так будет выглядеть мир, если они дойдут до Вены, думает Таафе. Черное на сером. Мир, где никогда не встает солнце. Справедливый мир, где никто не сражается, где забыты титулы и национальности. Мир, которым люди — те, кто ошибаются, завидуют соседу, предают брата, начинают раздор и устраивают войны — больше не будут править. Если он ошибся — а ведь он никогда не интересовался этими народными легендами, считал ерундой, не стоившей его внимания — так и будет. Очень хочется оглянуться. Посмотреть на замок. Еще можно сказать «да» и стать одним из победителей, а не посредником между несуществующим днем и вечной ночью, мальчиком на побегушках у кронпринца. Таафе скользит взглядом по темнеющим вершинам гор: на мгновение ему кажется, что он различает искорки на краю неба. В следующий миг он оступается и падает в снег. Отряхивается, снова смотрит и сначала решает, что ничего не изменилось. Трет ладони друг о друга, чтобы не замерзнуть — перчаток в карманах пальто не оказалось. А потом он видит тоненькую синюю полосу — у горизонта. — Здесь, — произносит кронпринц. И громко добавляет. — Смирно! Войско останавливается. Кронпринц выбрал самое лучшее место, чтобы встретить рассвет, понимает Таафе. Они стоят на небольшом плато. Впереди только пропасть, а за ней высятся самые неприступные горы Зибенбюргена: каменный гребень, похожий на длинное зазубренное лезвие. — Скоро, — говорит кронпринц. Таафе соглашается с его Высочеством. Серого все еще много — ночь никогда не сдается без боя, но сапфировый горизонт понемногу светлеет, и по небу уже льется лазурь. — Подполковник фон Лютгендорф, — зовет кронпринц, и Таафе тотчас вздрагивает. — Да, господин главнокомандующий. — Вы хорошо представляете себе здешнюю местность? — Так точно. — Ваше задание — вывести нас к ближайшему населенному пункту. — Есть, господин главнокомандующий! Таафе оборачивается — он просто не может больше терпеть, все равно самое страшное уже случилось — и видит фон Лютгендорфа. Или того, кто был им. Фон Штубенберг и лейтенант Линкенхофер стоят в первых рядах. И не смотреть им в глаза — не получается. И не замечать черную громаду за их спинами — с крепостной стеной и высокими башнями, будто накалывающими небо на пики. Еще можно сказать «да», думает Таафе. Еще можно успеть. Он переводит взгляд в сторону: заря поджигает горизонт и рассыпает лучшие из кораллов и топазов по небесной выси. Затаить дыхание — вот и все, что остается. — Смирно! — командует кронпринц. Таафе даже не сомневается, что свое войско кронпринц удержит. Даже сейчас, когда лед на горных вершинах сверкает в первых солнечных лучах, когда снег сияет ярче самого дорогого хрусталя, а каменное полотно на крутых склонах переливается золотом и серебром. Даже сейчас, когда в ложбинке между двух самых высоких пиков загорается рубиновое пламя. — Смирно! Страха больше нет, и Таафе поворачивает голову, и сразу же думает, что лучше бы он этого не делал: прямо на его глазах фон Лютгендорф пытается потушить горящую на себе одежду, а лицо Линкенхофера сперва покрывается красными волдырями, а затем чернеет, и тот воет от боли, катается по снегу, и наконец рассыпается в пепел, который тут же подхватывает ветер. Фон Штубенбергу везет больше — тот сгорает очень быстро, за мгновение. От них ничего не остается. От целой армии, которую собрал кронпринц — ничего не остается. Мимо проносится черный вихрь, и Таафе еле-еле удерживает равновесие, и снова смотрит на солнце, и делает глубокий вдох, и ему кажется, будто он целый день — или целый год — не мог дышать, или дышал не по-настоящему, не полной грудью, и каждый вдох чистого горного воздуха приносит наслаждение. Таафе не знает, сколько проходит времени: он все еще стоит на краю пропасти. Постепенно он приходит в себя. Смотрит на высоченный каменный гребень. Бросает взгляд в самую глубь и замечает укрытые снегом кроны деревьев на склонах. Где-то должна быть дорога, ведущая в предгорья. Если спуститься по ней, можно наверняка отыскать если даже не ту гостиницу, то человеческое жилье, каких-нибудь зимующих в долине пастухов. Отправить их на заставу. А Блуменштока наверняка уже оповестили. И специальный отряд уже вышел в горы. Значит, его найдут. Волноваться не о чем. Он скоро вернется в Вену. Домой. Таафе растирает ладони. Он решает все здесь осмотреть и отыскать путь вниз — о том, чтобы оставаться в этом проклятом месте, не может быть и речи — оборачивается и видит черные, будто опаленные огнем, руины. Замка больше нет. Высокие башенки обрушились, и покорежились зубчатые стены. Крыша провалилась. Уцелел лишь первый этаж. И подземелье, думает Таафе. Подземелье тоже уцелело. Ему живо представляется черный колодец, и в этот момент он с ужасом понимает: кронпринц все еще жив. Или не жив, но и не мертв. Кронпринц не сгорел, он успел спастись. А это значит, что он снова соберет войско. Поднимет новые полки из могил. Выдвинется на Вену. И больше не станет слушать никакого Таафе. В первую секунду Таафе не хочет даже думать о том, чтобы вернуться. Древняя крепость потеряла свой прежний гордый вид, теперь это просто развалины, каких много, а не врата в ад. Не нужно туда идти. Никакого кронринца там нет. Вся адская армия сгорела на солнце. Все закончилось. Нехорошое место, вспоминает Таафе. Гиблое. Первый шаг дается очень трудно. Таафе снова ступает по сугробам, стараясь попадать в глубокие следы, чтобы не проваливаться в снег. Это странно: здесь, где маршировала армия, остались только одни следы. Его собственные. Будто ничего и не было. Ему очень хочется в это поверить, но он продолжает идти к развалинам. Он находит место, где стояли кованые ворота. По крайней мере, ему кажется, что ворота были именно здесь. И долго — минуту или целый час — он стоит и думает, что не знает, как убить то, что убить нельзя. В голове вообще нет никаких мыслей. Он не умеет убивать чудовищ. Он умеет назначать людей на ответственные должности и объяснять этим людям, что им делать, умеет разрабатывать законопроекты и убеждать его Величество в своей правоте. Еще он умеет договариваться. Но с людьми, а не с чудовищами. А больше он ничего не умеет. Таафе проклинает свою судьбу, кронпринца и всех Габсбургов, от которых столько бед. Делает еще один шаг, оступается и падает в снег. И нащупывает рукой какой-то прут. Прут оказывается маленьким побегом, деревцем, непопятно как выжившим в этих снегах, да еще и на такой высоте. Он выдергивает прут — или деревце — из земли. Разламывает его на части. Берет ту, которая острее. Переступает невидимый порог — и теряет дыхание, когда понимает, что он снова в замке. Таафе стоит в центре зала со стрельчатыми окнами, высокими колоннами и сводчатым потолком. Оглядывается — и видит дверь. Осторожно идет вперед по каменным плитам. Замечает, что факелы на стенах все еще горят и не чадят, но дышать здесь трудно, и очень хочется вернуться наверх. Он спускается вниз — лестница за лестницей. Кронпринца он находит в самом глубоком подвале — тот лежит на каменном ложе, будто обездвиженный, но глаза его открыты и смотрят вверх. Таафе подходит ближе и слышит: — Если вы уничтожите меня, вы останетесь один. Среди врагов. Таафе медлит. Кронпринц больше не кажется ему опасным. И клыков не видно. Можно и послушать. — Вам никто не поверит. Вы не сможете предотвратить катастрофу. Вы даже не наследник Габсбургов. Министры приходят и уходят. Завтра мой отец отправит вас в отставку, и вы уедете в свое родовое имение доживать свой век. Вас забудут, и даже ваш фамильный склеп в Эллишау разгромят и разграбят. Если бы вы приняли мою сторону, вы бы стали большим, чем просто чиновник. А теперь вы один. Таафе заносит свое оружие. И снова медлит. В конце концов, кронпринц по-своему прав. Наверно, все так и будет. — Вы еще можете все спасти. Все зависит от вас. Вы же всегда этого хотели. Чтобы все зависело от вас. Разве не так, граф Таафе? Самое главное: Таафе согласен. И бьет своим прутом прямо в сердце лежащего перед ним человека. Или не-человека. Важно, что он попадает. Прут проходит сквозь не живую и не мертвую плоть, как сквозь масло. — Теперь вы совсем один, граф Таафе, — произносит кронпринц. И рассыпается в пепел. А Таафе так и остается стоять с прутом в руках. В следующее мгновение мир вспыхивает ярчайшим пламенем, и на миг Таафе слепнет, но сразу же обретает зрение вновь. Никакого замка больше нет, вот теперь точно нет, потому что даже от прежних развалин осталась лишь жалкая кучка камней. Кругом только сверкающие ледяные пики, снежная гладь и чистое прозрачное небо. И зимнее солнце, на которое почему-то не больно смотреть. Таафе кладет прут на землю. Оглядывается. Рассматривает горы. И решает, что дорогу вниз он найдет. Он идет прямо к солнцу, и спустя сотню шагов видит пологий склон. Наверно, по нему можно спуститься. Он делает первый шаг — сначала ему кажется, что это будет легко, и он думает, что пройдет по склону как по лестнице, продавливая ступеньки, и тут же понимает, что ошибся, когда падает в сугроб. Снег забивается в ботинки, и в них становится зябко и мокро. И холодно. Все-таки очень холодно. Даже на солнце. Таафе растирает руки и продолжает идти. Склон становится все круче, и на каждом шагу ноги проваливаются все глубже в снег, и каждый шаг требует все больше усилий, и ему кажется, что с него льет пот, и что вся его одежда уже пропиталась влагой, и едва он решает перевести дух хотя бы на минуту, как по коже дерет мороз, и он прекрасно понимает: стоит ему остановиться, как его одолеет усталость и он просто замерзнет. Таафе медлит, когда оказывается перед очередным крутым участком. Но другого пути нет: разве что в пропасть или назад. Зато впереди уже виден лес, и Таафе думает, что это неплохо — в лесу можно зацепиться за деревья, и каким бы крутым не был склон, он сможет удержаться и никуда не свалиться. Во всяком случае, он так это представляет. Он делает осторожный шаг вниз. И еще один. И еще. К нему возвращается смелость, и он снова ступает по сугробам, как по ступенькам. Таафе успевает заметить, как сверкает — и плавится — снег на солнце, и успевает посмотреть на далекие закованные в бриллиантовый лед вершины, а в следующий миг он опять проваливается в снег, и правая нога вдруг скользит — видимо, под снегом лежит какой-то камень — он теряет равновесие. Он хватается за снег — и тот проходит у него между пальцами, хватается за жухлую траву под снегом — озирается и пытается понять, как ему теперь выбраться, выдирает траву с корнем и срывается вниз. Мир катится кувырком. А потом вокруг становится темно. Таафе приходит в себя, когда солнце уже совсем высоко. Он дрожит от холода: зубы стучат, и он понимает, что пролежал в снегу несколько часов. Пытается пошевелиться. Разминает затекшие и закоченевшие конечности. С трудом выбирается из-под рыхлого снега. И видит, что в двух шагах от места, куда он свалился, снег совсем другой: не мягкий, как перина, а вовсе даже твердый, перемешанный с землей, сучьями и грязью. Таафе ничего не понимает. Заставляет себя встать. Кое-как запахивает пальто. Оглядывается. Чуть дальше он видит какие-то обломки и наконец догадывается, что здесь прошла лавина: поэтому снег и выглядит так. Наверно, лавина снесла чье-то жилище и выдернула несколько досок из стен. А это значит, что до предгорьев недалеко. Человеческое жилье совсем рядом. Там тепло, там он сможет сообщить в Вену, что случилось, и где его искать. Таафе осторожно подходит к обломкам. И застывает. Это не бревна и не доски — это дверца от того самого экипажа, который за ним прислал русский князь Минчаков. Кажется, что это было очень давно. Месяц назад. Или год. Точно, он же сам не захотел откладывать важную встречу. И, конечно, фон Лютгендорф, фон Штубенберг и Линкенхофер отправились с ним. Он хватается за дверцу, приподнимает ее, осматривает. Неподалеку валяется кусок крыши того экипажа. На ум неожиданно приходит, что, возможно, фон Лютгендорф и фон Штубенберг все еще живы. Что они все еще под снегом, и если он остался жив, то они, стало быть, тоже. А в том замке вообще были не они. Таафе нравится эта мысль. Зубы все еще стучат, но он кое-как поднимает дверцу — и пытается продолбить ей плотный свалявшийся снег. Разумеется, у него ничего не получается, и он выпускает дверцу из рук. В конце концов, думает он, это же стихия, его могло выбросить в одну сторону, а их — в другую. И если им повезло, они уже выбрались из-под снега и, наверно, ищут его. Или добрались до деревни и оповестили заставу. И сейчас придет отряд. Таафе озирается по сторонам и наконец вдалеке видит дорогу, заметенную снегом, но не уничтоженную лавиной. Дорогу, по которой мог ехать экипаж. Дорогу, по которой можно пройти. Надо только пересечь еще один склон — к счастью, действительно пологий — и перелесок. Несложно. После всего того, что с ним было сегодня — и правда несложно. Или не было, думает Таафе. Все начинается сначала: он растирает руки, застегивает пальто — несколько пуговиц все-таки отлетело, спускается вниз по склону. Падает в сугроб. Поднимается. И все повторяется заново. В перелеске темновато, но когда Таафе задирает голову и смотрит ввысь, он видит солнце. Прямо у себя над головой. Это почему-то успокаивает. Он знает, что вернется засветло. Обязательно. С этой мыслью он выходит на дорогу: снег здесь глубже, чем он представлял, и теперь с каждым шагом он теряет все больше сил, ноги то и дело подгибаются. но останавливаться никак нельзя, и замерзнуть в этом чертовом лесу тоже нельзя, не сейчас, когда ему осталось всего несколько миль до той гостиницы. Когда его вдруг окликают — по-венгерски, конечно, и по-немецки тоже — Таафе даже не верит своим ушам. Его, разумеется, ищут. Именно его. Винклер — чиновник из отдела безопасности, один из тех самых лучших, которых так рекомендовал подполковник фон Лютгендорф — уже спешит навстречу. Винклера трудно узнать: на лице у него и страх, и ужас, и какая-то безумная радость. Таафе не помнит, как он оказывается в гостинице. А еще он с трудом понимает, что ему всю дорогу рассказывает Винклер: о сошедшей с гор лавине, естественно, и о том, что кроме него никто не спасся. И что в Вене знают. В гостинице он никак не может согреться — просит приготовить себе ванну и слышит в ответ извинения, мол, на это пойдет время, отмахивается, допивает коньяк из фляжки Винклера и идет в свою комнату. В ту самую, в которой он уже был. Закрывает глаза и проваливается в тишину. Ему снится солнце.