Цена иной реальности

«Ты ждал ради возможности… свергнуть «мяч» острой атакой».

***

      Снег противно скрипит под стоптанной подошвой кед и высоким каблуком. Ветер не бьет по щекам, и снег плавно опускается откуда-то сверху, словно застывая в воздухе на мгновенья, и покрывает пушистый мех прокуренной куртки. Санс поднимает голову. Неба в Подземелье нет, но грязный красный цвет над головой, утопающий во тьме, выглядит так, словно Ад спустился с Поверхности и теперь поджигает склоны своим ледяным пламенем.       Санс скрывает голову капюшоном и утыкается щетинистым подбородком в ворот свитера. Брат шагает рядом напряженно и ровно, и воздух вокруг него будто загустевает; тянет неловкое молчание, от которого противно першит в горле. И вообще утро выдалось хреновым, как и, в принципе, все утра в его жизни. Но в этот раз все как-то иначе, как-то по-другому, и молчит Папайрус не гневно или обиженно, как когда решает поиграть в молчанку или притворяется, что Санса просто не существует. Нет. Папс неловко отводит от него взгляд каждый раз, когда Санс непонимающе вскидывает бровь в ответ. Он даже не понимает с какой целью брат провожает его до поста. Боится, что через пару шагов от дома он свернет в бар? Что на него нападут? Папайрус-то? Да, скорее, он сам что-то сделает с Сансом, чем озлобленные, но трусливые жители Сноудина.       Он выдыхает мутные клубы пара и лениво ловит из-под капюшона беглый взгляд Папса, что снова ускользает в сторону. Тот натягивает шарф на нос и чуть отворачивает голову. Санс чувствует себя в совершенном замешательстве. У него что-то не так с лицом? В смысле, в этот раз что-то по-особенному не так?       Санс останавливается первый. Нет, не потому, что решил положить конец их молчаливым гляделкам, просто они дошли до его поста. Однако брат почему-то уходить не торопится. Теперь он смотрит на него в упор, не отводя глаз, и по-прежнему не произносит ни слова. Санс неопределенно хмурится, напрягаясь. Это раздражает и начинает пугать.       — Ты, эм, можешь не задерживаться, знаешь, — прочищая горло, хрипит он и смахивает снег с досок, старается отвлечься от назойливого пугающего взгляда. — Обещаю, начну отлынивать, только когда ты будешь далеко отсюда, — привычно отшучивается и хмыкает самому себе, надеясь избавиться от брата в скором времени.       Санс поднимает на него взгляд и почти утыкается в Папайруса лицом. Дергано вскидывая брови, Санс думает, что как-то уж слишком стремительно они приближаются, и чувствует испарину на лбу, когда брат начинает прикрывать глаза. Он застывает, панически бегает взглядом по сторонам и, наконец, бьет Папса по лицу. Тот шипит, чуть не падая в сторону и держась за щеку рукой, потому что Санс, очевидно, не рассчитал силу.       — Че за херня, босс?! — все же выпаливает Санс нервно, не ожидая от себя такой реакции. Он втягивает шею в плечи и смотрит, как брат поднимается и громко сглатывает. И снова молчит. Санс хмурится. — Что это, блядь, было?       — Нам бы… поговорить, — Папс прочищает горло и чешет затылок.       Санс непонимающе хлопает глазами. Что, правда? Может, разговоры бы и помогли им лет пятнадцать назад, сейчас же Санс хочет либо послать брата, либо ударить еще раз, уж слишком приятно это было.       — Ты дрочишь на меня, — лицо Папайруса становится нечитаемым. Он выглядит больше растерянным, чем смущенным, и старается сделать вид, будто ему мерзко об этом разговаривать. — Ты стонал мое имя.       Санс, словно этот день не может быть еще более, блядь, удивительным, продолжает таращиться на брата широко раскрытыми глазами.       — Прошу прощения? — он щурится, нервно потея. Папайрус не повторяет. Он повторять не любит, особенно такие вещи. Они снова неловко рассматривают замешательство, застывшее на лицах друг друга, ждут, пока кто-то из них не продолжит эту отвратительную тему. Санс чувствует, как лицо горит до самых корней волос и кончиков ушей. Что это, стыд? Смущение? Он не помнит, чтобы ощущал что-то подобное после пубертата. Удивительно то, что Папайрус не злится. Или это такая уловка, чтобы вывести его на чистую воду, а после обвинить во всех смертных грехах?       Санс нервно кашляет:       — Мне, э-э-э, кошмар снился, — бегая глазами, оправдывается он, прекрасно понимая, что не спал этой ночью. И прошлой, в общем-то, тоже. Но он даже немного успокаивается, ведь его слова звучат довольно правдоподобно.       Папайрус вздыхает слишком уж тяжело и скрывает покрасневшее лицо ладонью, трет переносицу и выглядит мрачнее обычного.       — Ты просил меня… не останавливаться, — тихо поясняет он, не желая больше смотреть брату в глаза. Господи, как унизительно.       Санс кусает губу острыми зубами.       Неловко получается. И давно Папс узнал? Просто молчал все это время? Терпеливость не в духе Великого и Ужасного Папайруса. Как, в прочем, и смущение, а щеки красные у него сейчас точно не от мороза, как замечает Санс. В любом случае, надо выкручиваться. Он не думает, что может переубедить брата полностью, но пошатнуть его самоуверенность — всегда. Санс, борясь со смущением и ураганом мыслей, собирает себя в кучу. Смотрит на брата пару мгновений, сощурившись, а потом обрывисто и громко заставляет себя рассмеяться. Запрокидывает голову вверх, от чего спадает капюшон, и жмурится, хохоча и хрюкая.       Папайрус стоит, застыв с неуверенностью, смущением и какой-то обидой на лице. Да, стоит запомнить это выражение, давно Папс не выглядел так беспомощно.       — Окей, окей, бро, извини, — Санс смахивает фальшивые слезы и издевательски лыбится, сверкая своим золотым клыком. — Можешь думать, что хочешь, но тебе, наверное, послышалось или приснилось, или-…       — Ты с кем разговариваешь, сука, — ладонь грубо и резко ударяет по старым доскам сбоку Санса, заставляя вздрогнуть от неожиданности и грохота. Наигранная улыбка превращается в нервную. Старший поднимает взгляд на лицо брата — на нем не осталось и намека на прежнее несвойственное смущение. Санс наблюдает, как тонкие брови ползут к переносице, как сверкают яростью красные глаза, как кривятся тонкие губы. Он наклоняется к Сансу, чтобы схватить его за ворот куртки, весь напрягается и сжимает плотно зубы, высокомерно вглядываясь в лицо напротив. И отбрасывает в сторону, гордо скрещивая руки и отворачиваясь, хмыкнув себе под нос.       Санс, глухо ойкая, ударяется плечом о дерево и почти не морщится, хотя синяк останется точно. Кажется, переиграл он с удивлением и смехом.       — И какой реакции ты от меня ожидаешь? — раздраженно бурчит Санс, оттягивая руки в карманах. — Ты думаешь, я действительно хочу говорить об этом? Да хера с два. Думай, что хочешь, мне похер. Но, знаешь, подслушивают только извращенцы, — фыркает он, морщась.       Папайрус смотрит на него взглядом, полным сухой злости. Обжигающей и рвущейся наружу. Папайрус не выпускает ее, но Санс все равно видит ее в его глазах. Бегут мурашки. Появляется какое-то тяжелое чувство внутри. Они молчат, скрипя зубами, и Санс думает, что его одолевает неуместное и почти незнакомое чувство стыда, пусть он давно решил, что кладет хер на такие вещи. Видимо, он плохо себя знает. Но молчанка затягивается, Сансу это не нравится. Потому что тишина — это не то, что он ожидает от брата. Было бы лучше, ответь он громко, резано, грубо, ответь сильными ударами в лицо и в ребро. Санс бы предпочел ощутить физическую боль и насладиться ею. Санс не терпит боль — он ее желает. Он не терпит всплески ярости брата и его гневные потоки слов. Он терпит их отсутствие. Пережидает затишье, а затем наслаждается бурей эмоций.       Папайрус раздраженно цыкает и топает ногой, рыча, словно бешеный, разворачивается и уходит на свой патруль, бросая брату на прощанье ненавистный взгляд. Санс хмуро провожает его, показывая в спину средний палец и высовывая язык, кривя рожу, будто это что-то ему даст, и отправляется за свой пост.       — Ну и пошел нахуй… — ворчит он, скрещивая руки на груди, и горбится, снова пряча подбородок в свитере, потому что мороз ощущается резче, несмотря на пылающие щеки.

***

      Санс сжимает зубы и мысленно матерится. За всю его нелегкую долгую жизнь Гриллби звонил ему лишь несколько раз, и не сказать, что из-за хороших новостей. В какой-то момент Санс вообще забыл, что новости могут быть хорошими, — здесь они либо дерьмовые, либо «похуй, как-нибудь переживем». Его смена еще даже не закончилась, и это, пожалуй, редкий случай, когда он совсем не хочет возвращаться домой. Он, в принципе, может пережить ночь в Водопадах, вот только Папайрус сам себя до дома не донесет. Черт, это даже звучит, как что-то невозможное! Санс действительно настолько его заколебал, что брат тоже решил спиться? Стоило начать раньше, думает Санс, и перекидывает его руку удобнее, надеясь, что от морозного воздуха тот протрезвеет.       — Ты, блядь, не перестаешь меня удивлять, — шипит Санс, игнорируя взгляды прохожих. Удивительно, что Папс не позаботился о своей репутации заранее, хотя, что уж, не каждый день узнаешь, что родной брат на тебя мастурбирует. Санс вздыхает и сжимает губы в плотную линию. Нет, ну правда, когда он об этом узнал? И почему бездействовал все это время? — Ты позоришь меня перед Гриллби, бро, ты же совсем не умеешь пить.       В ответ Санс слышит невнятное бормотание и выкрикивание отдельных слогов. Может, он действительно оказывает на брата плохое влияние? Хотя чего это он. Тут все оказывает плохое влияние.       — Я уже не ребенок, — мямлит Папс, отпихивая Санса и сползая с его плеча. Санс закатывает глаза и выдыхает, надувая щеки, придерживает брата за локоть и за пояс.       — Тогда веди себя соответствующе, — серьезно цедит он, смотря в затуманенные красные глаза, и качает головой. Брат все равно не услышит его сейчас. Они продвигаются несколько мгновений в тишине, и кажется, будто снег застывает с их словами. Папайрус что-то неуверенно мямлит, запинаясь о кучки снега.       — Зачем… Ты это, — вяло двигает губами он, заплетаясь языком и обвивает руки вокруг шеи Санса крепче, — делаешь? — мысли в голове слишком путаются, но он действительно старается разобраться. Лицо горит от алкоголя и холода. Почему-то Папс думал, что эту ночь проваляется в баре, как иногда делает брат. Но, видимо, не судьба. Папайрусу интересно, злится ли Санс. Потому что он бы на его месте разозлился. Терпит ли он такое? Нет. В какой-то момент он вообще перестал выжидать моменты для мести, потому что привык к ужасно раздражающим привычкам брата. Просто принял их и перестал злиться каждый раз.       От Санса слышится ворчливый вздох, и Папс чувствует, как он мотает головой.       — Потому что ты мой брат, придурок, — шипит он, поворачивая голову в бок, — как бы тебе это не нравилось, это все еще так. Поэтому придется потерпеть своего старого бро, как он сам терпит себя.       Он роется в кармане куртки и вытаскивает ключи, затаскивая Папса в дом вместе со снегом, и оставляет того на диване.       — Ты не старый, — слышится растерянное от Папайруса, и он хмурится, когда Санс забавно усмехается, и тихим бормотанием отвечает на свои же путаные мысли. Черт бы побрал этот алкоголь. — Я очень рад тому, что ты мой брат, вообще-то…       Санс вскидывает бровь, закрывая дверь на ключ, и поворачивается к Папайрусу лицом. Может, все не так уж и плохо, как говорил ему Грилбз по телефону, и пьяный в говно брат не такая уж и машина для убийств.       — Да ну? — хмыкает Санс после недолгой паузы, думая, что это становится интересным. Он точно не дождется таких слов от трезвого Папса.       Тот неконтролируемо кивает головой и откидывается на спинку дивана.       — Если бы не ты, я бы никогда не стал Великим и Ужасным Папайрусом, — запинаясь, признается он. Санс усмехается.       — Не, бро, ты был им всегда, сколько себя помню, — он даже улыбается и ждет, чего младший расскажет еще. Возможно, Санс даже не чувствует себя таким жалким и никчемным, но этот разговор он запомнит надолго.       — Брат Великого и Ужасного Папайруса априори самый крутой на свете! — выкрикивает он, размахивая руками и заплетаясь в словах. Наблюдать за этим почти умилительно, но улыбка с лица Санса в миг пропадает. Он точно не самый крутой брат на свете. Даже близко с ним не стоит. И напился Папс по его вине. Санс вздыхает, стараясь уложить младшего на диване горизонтально, и разматывает с его шеи шарф. Что-то его гложет. Папс давно перестал быть предсказуемым маленьким мальчиком, чьи действия очевидны, а сейчас… Сейчас Санс даже не знает, чего ожидать от себя самого.       — Зачем ты рассказал утром о том, что, ну… В курсе всего этого, — он смотрит в пьяные глаза, которые моргают в ответ вопросительно и спокойно. «Какие же все-таки чертовски красивые глаза,» — думает Санс и сглатывает, закусывая от осознания губу.       — Чтобы ты перестал игнорировать свои проблемы.       Санс хмурится. Проблемы?       — Я не игнорирую проблемы, я просто решаю их своим способом, — глухо порыкивая, раздражается Санс и наблюдает, как брат закатывает глаза, цокая. Он молчит секунду, чтобы буркнуть тихое: — не называй это проблемой, — пусть и знает, что это действительно доставит сложности.       — Ты такой эгоист, брат, — щурится младший и поджимает губы. — Ты совсем не думал, как я буду на это реагировать? Что мне дальше с этим делать? Просто игнорировать, как ты? — чеканит он, скрещивая руки и отводя плечи назад. — Ублюдок.       — Ты не должен был об этом знать! — Санс срывается на глухой крик и сжимает челюсти, останавливая сам себя. Папс действительно не виноват в этом, и ответственность за испорченность и ебанутость своего брата нести не обязан. Санс зарывается пальцами в короткие отросшие волосы и устало выдыхает, скрывая ладонями лицо. Сейчас он ничего брату не докажет и никак не оправдается, и вообще обсуждать это нет ни желания, ни смысла: ничего не изменится. Санс решает за них обоих, да и оправдывать себя нечем: он просто больной в край мудак, который не в силах себя контролировать.       — Проспись, — вполголоса советует он, когда Папса уже вырубает, и Санс лишь надеется, что брат не вспомнит разговор на следующее утро. Он мечется внутри и не подает вида, зная наперед, что останется возле брата, пока тот не проснется, а потом притворится, что просто проходил мимо. Ему нужно больше времени, больше места на свои мысли. Мир не остановится лишь потому, что ему нужно подумать и принять одно из множества неверных решений. И что бы он ни выбрал, он все равно ошибется. Потому что его путь строится на ошибках и боли, и он уверен, что однажды достигнет конца. Только вот, чем будет его конец? Избавлением от ошибок? Парализующей подавленностью? Может, конец настанет тогда, когда среди неверных решений он отыщет то, которое сделает его... счастливым? Когда-нибудь они познают счастье, хочет убеждать себя Санс, и ради такого стоит набраться терпения. Вот только противоречащая сторона нашептывает, что смысла бездействовать нет. Что он должен все делать сейчас. И каждый раз, мечась из стороны в сторону, он остается в эпицентре своих предрассудков, своих больных мыслей и ожиданий.       Он не имеет ни малейшего понятия о том, что ему делать дальше.