Глава 2: «Храбрость — безрассудство»
22 ноября 2021 г., 14:33
«Ты тот, кто ломает все препятствия с первого удара».
***
Храбрый не тот, кто не боится. Папайрус знает. Он впитывал все нравоучения брата в детстве. Все они казались ему бесконечно мудрыми, важными и истинными. И Санс тогда казался тем, кто говорит только то, в чем уверен. Но с годами Папайрус понял несколько вещей: истина не бывает одна, а храбрость здесь совсем не ценят, и Санс совсем не тот, кто уверен в своих словах. Воспитывать нужно хорошие вещи, даже если сам в них не веришь, — уверен Санс, пусть ему это помогло не сильно. Ценой сохранения храбрости оказались искренность и честность. Папайрус не заметил, как его мужество, поддавшись мирской жестокости, исказилось, стало ложной маской хладнокровия. Он больше не верит в то, что боится — он уверен в своей решимости и категоричности, и никто его не переубедит в обратном. Честная уязвимость перестала быть в приоритете — только фальшивая храбрость, безрассудство и самообман. Папайрус давно забыл свой главный страх, и это худшее, что он мог сделать. Однако осколки правды уязвимо бьются где-то глубоко в душе, заставляя чувствовать себя непривычно одиноко и растерянно. Но он всегда был безрассуден в своей непоколебимой надежде. Санс не принимает свои страхи, он смирился — он игнорирует дрожь в руках и паранойю. Он уже не переубеждает себя в том, что все не в порядке, — его мертвый оскал остается дурной, всех бесящей привычкой. Страх въелся в его сознание и перестал удивлять, позволяя отшучиваться, огрызаться и хамить. Санс никогда бы не мог назвать себя храбрым: отважные герои не прячутся за масками безразличия и злорадства. Но он никогда не забудет свой страх, ведь свершившееся он уже никогда не высечет из памяти. Храбрый тот, кто боится, но все равно идет вперед.***
— Папс?.. — Санс смотрит затуманенным взглядом, опустив голову вниз. Голос тихий, хрипловатый и такой чертовски красивый. Он улыбается не то нервно, не то неуверенно, и его короткие ресницы дрожат. Папайрус чувствует тонкий запах виски и сигарет, совсем слабый, но продолжительный. Он уверен, что брат вернулся из бара, но если Санс нашел себе проблемы после полуночи, то только бог ему помощник: Папайрусу в его разборки лезть уже надоело. От Санса привычно пахнет морозом и хвоей. Он кусает губу и шумно дышит. Щеки его краснеют от алкоголя, а глаза красиво блестят. — Ударь меня, пожалуйста. Он подходит к брату, и Папс почти слышит, как бьется его душа где-то внутри. Он вскидывает бровь и скептически рассматривает лицо напротив. — Ударь меня, — повторяет Санс, шепча почти одними губами и умоляюще изгибает брови. Папайрус опускает ладони брату на плечи и осторожно скидывает куртку. Пальцы неожиданно для него самого дрожат, пока внутри нарастает нежное чувство восторга, знакомое прежде; оно появляется, когда Санс не противоречит, когда соглашается с братом и старается заботиться о себе. Когда позволяет собой управлять, когда исключительное доверие отображается на его лице. Папс не может оторвать от него взгляд. Санс кажется до ужаса красивым, отчаянным, открытым и уязвимым, и у Папайруса приятно щекочет где-то внутри, а потом греет, окутывая душу плавными импульсами. Он тихо сглатывает и ведет длинными пальцами по широкой линии челюсти, радуется, когда брат доверчиво льнет щекой к его руке и прикрывает глаза. — Не хочу, — честно отвечает Папайрус ровным голосом и чувствует, как брат разочарованно вздыхает. Связываться с пьяным Сансом — не ожидать ничего хорошего. Папс напоминает себе это из раза в раз… но Санс редко говорит честно, редко показывает то, что чувствует, и отказывать ему действительно сложно. Тем более сейчас, когда он перестал делать вид, будто не в курсе происходящего, будто у него с братом самые обычные отношения. Будто он действительно ничего к нему не чувствует, даже если отрицал это долгое время. Санс смотрит в глаза проникновенно, и от всего этого вскруживает голову. Он наваливается вперед, упираясь лбом брату в плечо и обнимает его за талию, цепляясь подрагивающими холодными пальцами за ткань чужой майки. — Пожалуйста, — бубнит он вяло и, отстраняясь, заглядывает в яркие красные глаза выжидающе. — Пожалуйста, — повторяет губами, и забирается одним коленом на диван. В груди бешено стучит, лицо горит от странной смеси предвкушения и алкоголя. Внутри что-то жжется, опаляя со всех сторон, трясет от возбуждения и сладкого страха. Брат приглаживает его отросшие короткие волосы и, так же глядя в глаза, устало выдыхает. — Куда? Санс оживленно улыбается и вновь кусает губы. — Куда угодно, — легко бросает он и выпрямляется, ожидая действий. Папс хмурится. Переводит ладони на горячие небритые щеки и застывает. Санс не переводит взгляд, преданно ждет и дышит через приоткрытый рот, его губы блестят от слюны, а несколько ранок на них открылись вновь. Хочется провести по ним пальцами, языком, хочется почувствовать вкус крови на них и услышать протяжный стон. Папайрус нешироко замахивается и слабо бьет одной ладонью по лицу. Получается очень нерешительно, и выражение лица Папса становится нечитаемым. Он незаметно краснеет, отводя голову. Тут бы кто угодно смутился, оправдывает он себя. Будь ситуация другой, он бы без вопросов ударил Санса в челюсть и добавил бы еще, но сейчас все совсем иначе. Санс вопросительно хмурится. — Сильнее, — просит он настойчиво, но никаких действий не следует. — Пап? — Санс заглядывает в лицо брата, и тот отвечает смущенным, но хмурым взглядом и поджатыми губами. Санс снова кривит свое умоляющее выражение и тычется носом брату в шею, тяжело дыша и бормоча что-то нечленораздельное. — Пожалуйста… — Нет, — голос уже не такой твердый и внушительный, но Папс старается дышать ровно. — Я не буду тебя бить, — он наблюдает, как брат отодвигается, садясь рядом и опуская голову. — Извини, я, — прерывисто начинает Санс, утыкаясь взглядом куда-то в сторону и облизывая губы кончиком языка, — Я очень хочу тебя, — признается он тихо, не поднимая на брата темных мутных глаз и уже жалеет об этом. Слишком многое наваливается на Папса в последнее время, и тот чувствует себя почти растерянно, но в ответ с его стороны слышится лишь снисходительный выдох. Прохладные пальцы разворачивают за плечи и притягивают к себе. Санс упирается спиной в широкую грудь и поднимает голову, когда Папс сцепляет пальцы у его спортивок и медленно оттягивает их, через белье кладя одну ладонь на полувставший член. Санс крупно вздрагивает, опускает голову, скрывая лицо ладонью и тихо ахает, напрягаясь. Это не совсем то, чего он хотел, но сил что-то менять совсем нет. — П-пап? — Ты просто невыносим, — раздается над ухом бормотание, и после его сухо целуют в шею. Папс плавно проводит пальцами по всей длине, замечая, как дыхание Санса сбивается, как он боится пошевелиться. — Расслабься, — почти приказывает он, но Санс его не слышит совсем, продолжая скрывать рукой свои эмоции. Он почти задыхается, кусая ладонь до крови, пока брат не берет его руку в свою и не прикладывает к губам; он опускает голову на напряженное плечо. — Расслабься, — повторяет заботливо, шепча и целуя в линию челюсти, царапаясь о колючую щетину. Санс жмурится и тихо-тихо скулит, подгибая колени к груди, будто стремясь сделаться меньше. Удовольствие со страхом вперемешку будто током пробегает по коже к самой макушке. Он жмется спиной к груди, его лицо пылает, воздух накаляется, и он чувствует, как на его импульсы души тепло отзывается родная магия. Рука брата приятно ласкает через ткань, но этого настолько мало, что внутри все рвется от нетерпения. Он хочет больше Папайруса, он хочет чувствовать его всем телом, хочет знать, что он рядом, ощущать его магию и его тепло, и он так чертовски боится этого, что не понимает, от страха его плечи дрожат или от возбуждения. Вот только он сам толком не определился, чего следует бояться. Ему должно быть мерзко от самого себя, — проскальзывает едкая мысль, но ничего такого он не чувствует. — Папс… — тихо зовет он, и получает в ответ вопросительное мычание. Брат залезает рукой под белье и удобнее обхватывает член, массирует большим пальцем влажную головку, размазывая предэякулят и отдрачивая почти насухую. У Санса вырывается громкий стон среди шумных вдохов, он выпрямляет колени и хватается взмокшими ладонями за обивку дивана. Второй рукой Папс обнимает и придерживает его за бока, и от такой приятной тактильности тянет в паху. — П-папи? — Прелесть, — он усмехается от такого откровения, не замечая, как краснеют щеки, и тянется к чужому приоткрытому рту, наконец, смазано целуя и чувствуя, как брат несдержанно стонет ему в губы. Папайрус и сам прикрывает глаза, явно наслаждаясь, ускоряет темп, когда Санс толкается навстречу. Брата все еще слабо трясет, и голова совсем затуманена чувствами. — Ты боишься? — догадывается он и шепчет, но точного ответа не получает. Чувствует лишь, как в чужой груди бьется сильнее, и наблюдает, как брат смаргивает слезы, отворачивая голову. Папайрус снисходительно выдыхает и наваливается на него, прижимаясь плотнее, обнимая, будто удерживая, будто Санс действительно способен сейчас куда-то уйти. Он и сам чувствует внутри себя непривычную, но кажущуюся знакомой приятную дрожь, чувствует, как постепенно смущается, погружаясь в свои ощущения, и утыкается Сансу в плечо. Ему нравится делать брату приятно, нравится смотреть, как дрожат его губы и как он тихо постанывает, не решаясь звучать громче. Он ощущает, как Санс напрягается и толкается в его руку сильнее, и сжимает пальцы чуть крепче, ускоряя темп. — Ну же, все хорошо, тебе немного осталось. Санса целуют за ухом и нежно кусают в шею, от чего новая волна мурашек одолевает его. — Я… — обрывисто выдыхает он, стараясь собрать мысли в кучу, но все внимание сосредоточенно только на Папайрусе и только на его прикосновениях, которые разносятся удовольствием по всему телу. — Бля-я-ять, — только и получается хрипло протянуть, мотая головой. Санс ощутимо сжимается, опускает голову и отворачивает ее. Подгибает пальцы на ногах и кончает Папсу в ладонь, раскрывая рот в немом стоне. Тянут приятные судороги, он отстраненно шмыгает носом и вновь скрывает пылающее лицо ладонями. Папайрус небрежно вытирает руку об диван, оставляя в планах убрать беспорядок позже. Он хочет рассмотреть выражение лица Санса и принимает слабую попытку развернуть его к себе; плечи Санса вновь напряженно дергаются, но сопротивляться у того нет сил. Папайрус легко убирает его руки с лица и моргает несколько раз. Внутри живота что-то опускается вниз и трепещет, хочется самодовольно улыбнуться, но взгляд Санса становится обиженным. — Ты всегда плачешь, когда кончаешь? — издевательски тянет он, обхватывая влажные щеки брата ладонями и притягивая лицо к себе ближе. Санс презрительно щурится и неистово краснеет, опуская взгляд в сторону. Его брови все же сердито хмурятся, но, на самом деле, он просто не в состоянии злиться сейчас. — Отъебись… — беззлобно бурчит он, шумно дыша и вздымая грудь, восстанавливая дыхание. В висках пульсирует, по телу разливается приятная истома. — Эй, посмотри на меня, — Папс проводит большим пальцем по его нижней губе, и Санс все же стыдливо поднимает на него глаза. — Ты блядски красивый сейчас, — мурлыкает Папс и наклоняется к его лицу, ведя поцелуй, и Санс поспешно отвечает, прикрывая глаза. Самый эффективный способ решить проблему — это признаться, что ты чувствуешь, не боясь быть слабым. Санс помнит свои слова, но совсем не чувствует, что перешагнул через порог страха, пусть смутное облегчение мягко лавирует внутри. Сейчас он действительно очень уязвим; Санс доверчиво запрокидывает голову, позволяя брату оставить несколько меток на своей шее и плечах.
