Цена иной реальности

«Продолжая, как только можешь, ты остаешься собой»

***

      Однажды Санс пообещал себе не выдавать желаемое за действительное, и с тех пор перестал понимать реальность, перестал соглашаться с фактами и видеть точные знаки — теперь все поддается сомнению. Он думает наперед за всех, делает выводы и склоняется к более реальному — к тому, чего бы он точно не мог желать. Мир становится сплошной иллюзией, в которой он отыскивает самую вероятную ложь. Кажется, что Санс просто устал разочаровываться, не оправдывать свои ожидания, устал мечтать. Устал быть решительным. Он не чувствует себя тем, кто смог бы измениться ради цели. Он даже цели себе ставить перестал — все бессмысленно, по-идиотски пусто, и чувство разочарования внутри становится сильнее и сильнее, когда желаемого в очередной раз не удается достичь. Безразличие пришло, словно осознание, когда решительность потухла в нем перегоревшей лампочкой.       Он уже не винит себя, уже не думает, что с ним что-то не так. Все кажется до абсурда странным и бессмысленным, когда ни одна попытка не имеет цены. Будто у него и вовсе нет шансов и никогда не было. Ничего в общей сложности не поменяется, когда один день похож на предыдущий и на будущий — Санс уверен — тоже. Он не пытается изменить судьбу, потому что не верит в нее. Не беспокоится о том, над чем не властен, чего не может изменить.

***

      Санс слишком жесток к себе в своих сомнениях и безразличии. Папс неосознанно топает ногой сильнее, чуть не теряя равновесие, и злится из-за этого, предусмотрительно оглядываясь по сторонам. Он не может сидеть сложа руки в бессмысленных попытках прочесть мысли брата, увидеть какие-то призрачные намеки, которые Санс оставляет слишком часто. Санс боится сделать неверный шаг, боится, что понимает все не так, как есть на самом деле, потому лишь надеется, что Папайрус все поймет и возьмет ответственность прямолинейности на себя. И тот действительно решительно шагает, сжав кулаки до скрипа кожаных перчаток.       Сапоги неприятно проваливаются в снег, мешая идти, ветер дует в спину. Но даже такая непогода не мешает Сансу спать на посту. Папайрус щурится, сквозь снегопад рассматривая черное пятно, что является братом, и широкими шагами настигает его, словно тень правосудия. Папайрус наблюдает за ним несколько мгновений; замечает, что спит тот совсем спокойно, что плечи его почти не дрожат. Санс, уткнувшись лицом в руку, тепло скрылся под меховым капюшоном, и лица его совсем не видно. Выждав секунду, будто раздумывая, Папайрус широко замахивается и бьет со всей дури по доскам, не без наслаждения наблюдая, как брат подскакивает со странным, смешным звуком. По лицу ползет мерзкая улыбочка.       — Привет, — голос Санса почти ровный, но лицо выглядит растерянно. Он прочищает горло, трет глаза и широко зевает.       Папайрус вскидывает бровь, упираясь одной ладонью на старые доски. Если его брат и начнет добросовестно выполнять свою работу, то произойдет это точно не в их вселенной.       Санс смотрит, задрав голову, чуть щурясь, будто всматривается. Улыбка привычно натягивается на лицо, пока в голове мечутся мысли, которые вслух он произнести не осмелится. Потому, не ожидая от брата взаимного приветствия, просто подпирает щеку рукой, продолжая играть в гляделки.       — Ты снова пользовался моей подводкой? — интонация у Санса издевательская. Папайрус бы сказал, что они слишком долго рассматривали лица друг друга в тишине, но дело совсем не в этом, и накрашенные глаза Санса совсем не волнуют. Улыбка его становится насмешливой, когда Папайрус неопределенно хмурится. Взгляд Санса назойливый, с хитрой зажженной искрой, невероятно раздражающий.       Папайрус, не сказав ни слова, мрачно сглатывает, думая, как бы сформулировать нужную мысль.       — Красный подчеркивает цвет твоих глаз, — льстиво подмигивает Санс, морща нос.       — Нам нужно поговорить, — Папайрус проглатывает раздражение, и голос его вновь серьезный и звонкий.       — Не переводи тему, — щурится Санс злорадно. — Я, несомненно, понимаю, что качество моей работы иногда подводит, но я уверен, что никто, кроме тебя, босс, не заинтересован так в моем времяпровождении на посту, — акцентирует он, поднимая на брата взгляд, в ожидании продолжения. Рука Папса сама сжимается и со злостью ударяет о доски еще раз. Санс даже не вздрагивает, продолжая смотреть в глаза с наглой улыбкой.       — Я обсудил все это… происходящее между нами, — игнорирует Папс провоцирующие нахальные глаза брата и его такие же провоцирующие нахальные слова и говорит с отголосками смущения.       Улыбка Санса становится сложной, он осознает серьезный тон брата и обрабатывает его слова. В мгновение он вспыхивает, подрываясь на ноги.       — Ты с кем-то обсуждал это?! — его взгляд умещает в себе смущение, страх, злость и растерянность. Его голос подрывается, и Папайрус сам на секунду пугается и хмуро одаривает брата в ответ, смущаясь еще сильнее.       — Сам с собой!!! — обрывает он панический поток мыслей Санса слишком громко, и Санс лишь закусывает губу, удивленный собственной эмоциональностью. — У себя в голове это обсуждал, раздумывал, мыслил, понятно?! — Санс хаотично кивает, отводя взгляд. — Боже, Санс, я не такой идиот, как тебе кажется, — Папс прикладывает ладонь ко лбу и качает головой, опираясь бедром о деревянное построение. От таких громких слов кружится голова.       Санс виновато затихает.       — Извини, — неслышно выдает он, отводя голову в сторону и пряча лицо в меху собственной куртки. — Я не считаю тебя идиотом. Разве что иногда. Это просто… шутка? — неудачная попытка усмехнуться отражается у Папайруса на лице: он вздыхает и кусает губу, такой же хмурый и напряженный, а Санс лишь чувствует смущение на щеках такое сильное, что даже мороз ничего не может с этим поделать. Кажется, что сейчас самое время перевести тему на что-то менее постыдное, вот только все мысли в голове Санса крутятся исключительно вокруг того, как неловко он себя чувствует. К тому же, сейчас такая тактика не прокатит: Санс думает, что даже если пошлет брата нахуй, то тот либо воспримет все буквально, либо ударит его по лицу и уставится серьезным выжидающим взглядом. И Папс что, действительно думал об этом… всем? Санс почему-то склонялся к тому, что брата это сильно волновать не будет, что он будет игнорировать его странности и снисходительно относиться время от времени. Но, видимо, он снова ошибся.       Папайрус рассматривает ель напротив удивительно внимательным взглядом, прищуриваясь, всматриваясь; со стороны кажется, будто ничего интереснее Папс в жизни не видел, но его глаза совсем не двигаются, стекленея. Он чуть заметно хмурится, принимая свое обыденное напряженно-недовольное выражение лица. Все кажется неправильным, потому, что ни сделай — все будет одинаково. Может, из-за этого Папс и не чувствует сильного волнения. Он решает, что худшим из плохих решений будет то, в котором они оба игнорируют происходящее. А если Папайрус не заговорит первым — не заговорит никто, а Санс бы в скором времени все равно его вынудил начать диалог своим поведением.       Моргая пару раз, Папс приходит в себя. Мысль о нерешительности брата задерживается в голове и назойливо жужжит, заставляя беспокоиться. Может, Санс слишком заботится о нем, чтобы настаивать на своих чувствах?.. Папс вздыхает уже который раз, и это порядком ему не нравится. Однако Санс, похоже, залип на заснеженные елки тоже. Возможно, теперь Папс понимает, почему брат так стремится уйти в противоположную от поста сторону.       — Стоило обсудить это раньше, — отстраненно делает вывод Папайрус, дожидаясь пока брат придет в себя и поднимет на него свой задумчиво-растерянный взгляд с морщинами меж нахмуренных бровей. — Не было бы всех этих поспешных мыслей, — его речь медленная, будто мозг совсем не хочет переводить мысли в слова, и, на самом деле, Папс понимает, что даже свои чувства в мысли он правильно перевести не может. От это становится паршиво.       Лицо Санса становится мрачнее и задумчивее.       — Нет, нет, это мои проблемы, я не буду их обсуждать с собой, — он категорично дергает плечами, по коже будто пробегают мурашки. Слова доносятся до Папайруса тихо и медленно, Санс говорит приглушенно, почти бубнит, словно разговаривает сам с собой, словно Папайрус тут и не стоит вовсе. Взгляд его теряет фокус. Папайрус сжимает челюсть, но не от злости, а от плотного и острого чувства недоверия и страха, которое ощущается в упор. Папс закатывает глаза, скрещивая руки на груди и сжимает пальцами предплечья. Их разговоры будто повторяются по кругу.       — Во-первых, — не выдерживает он, наклоняясь к Сансу и с громким хлопком ударяя ладонями о стол, упираясь, — тебе не кажется, что твои проблемы чуть-чуть, буквально самую хренову малость, дохуя сильно касаются меня?       На этих словах Санс кусает губу. Взгляд брата пронзительный, сосредоточенный и полный решимости разобраться во всем сразу. И Санс знает, понимает, что может сказать сейчас абсолютно все: может отрезать жестокую и серьезную ложь, чтобы эта тема никогда больше не поднималась, чтобы брат перестал задавать вопросы и — Санс надеется — мучиться из-за чужих чувств. А может сказать правду, может хотя бы попытаться разобраться во всем, чтобы легче стало им обоим. Но из всего возможного Санс выбирает игнорировать, увиливать и не решать проблемы никак, оттягивая момент истины все дальше и дальше. Будто он действительно хочет, чтобы брат опустил руки и перестал пытаться добраться до ответов, будто он надламывает его решимость каждый раз, желая узнать, сколько он еще продержится, насколько далеко он способен зайти. А, может, он сам боится этой правды, или вовсе не знает верный ответ?       — А во-вторых, — продолжает Папайрус, сделав паузу, — мы остановились на том, что это не проблема.       Санс щурится. Папс буквально перекрыл все дороги назад. Он был решителен в своей жестокости всегда, но никогда не подозревал, что в ней нет ни грамма бессердечия и хладнокровия. Его жестокость (его слабость) — лишь страх и отчаяние, родившиеся из чего-то светлого и наивного, что было испепелено и изничтожено в прах. Чтобы ненавидеть, нужно уметь верить всем сердцем — нужно пережить смерть своей веры. Папайрус боится, и Санс чувствует этот страх внутри себя самого.       Он выдыхает и молча отводит глаза в сторону, все равно ощущая упрямый взгляд брата на себе.       Так и не получив ответа, Папайрус взрывается, грубо хватая Санса за руку.       — Я сказал, что не хочу это обсуждать, тем более здесь, — тоже повышает голос Санс, лицом к лицу встречая глаза брата своим прямым злым взглядом. Папайрус шумно вздыхает, раздувая ноздри. Хватка его руки становится болезненной.       — Тогда уже, блядь, перенеси нас домой или я сам тебя до двери допинаю!       С глухим рыком и пламенем в глазах Санс больно вцепляется в предплечье брата в ответ, телепортируясь в до тошноты знакомую гостиную. Он щелкает зубами и скалится, пока изо рта начинает валить густой серо-красный дым, а магия никак не может устоять перед пылким раздражением. Санс отпускает брата почти сразу же, сильно сжимая челюсти. Он точно не имел в виду то, что дома поговорит с огромным удовольствием, обнажая брату душу и сердце. Он не готов. Он даже сам для себя не определил, чего хочет. Если бы только Санс не напился той ночью, и если бы брат ничего не знал, все было бы как раньше? Он не знает, было раньше лучше или нет. Может, он просто боится препятствий, боится опять сделать что-то не так, боится впутывать в дерьмо брата, пусть тот и полез в него почти добровольно. Санс запускает пальцы в короткие отросшие волосы и царапает голову. Хочется взвыть.       Понаблюдав за тем, как Санс почти в ярости метается от дивана к телевизору, Папайрус шумно выдыхает, качая головой слишком устало.       — Санс, успокойся, — он прекрасно знает, что Санс от этого лишь стиснет зубы сильнее и посмотрит угрожающим взглядом. — Я знаю, что ты тоже хочешь поговорить, — заставляет себя звучать уверенно.       Санс останавливается резче, чем Папс предполагал, и моментально появляется перед ним. Иногда Папайрус проклинает чертову телепортацию брата.       Санс шумно дышит, вздымая грудь, подняв наглое лицо с угрожающей ухмылкой. Глаз его больше не горит магическим пламенем, но прожечь при зрительном контакте может без проблем.       — Не думай, что за мнимой улыбкой я скрываю какое-то обилие чувств, — грубо выплевывает он шипящим звуком и прищуривается. И в ту же секунду получает размашистый удар твердым кулаком в челюсть.       — Перестань себе врать! — Папайрус наблюдает, как брат отшатывается в сторону, и вовремя ловит его за плечи, сжимая пальцы до скрипа черной куртки. Взгляд Санса становится на секунду растерянным. Папайрус хмурится, вытирая кровь с его губ большим пальцем и продолжает трясти за плечи. — Я могу поверить в любую твою ложь, придурок, могу подвергнуть ее сомнению. Но ты сам всегда будешь в ней уверен. Ты, блядь, поверишь в любую хуйню, которую придумаешь себе, чтобы избежать сложностей. Боже… — он отпускает его, мозоля переносицу и сильно хмурится, почти ударяя себя по лбу. — Твоя пассивность меня удивляет.       Санс стоит, глупо моргая и медленно облизывая окровавленные губы. Его глаза широко раскрыты, но он сам смотрит будто не на брата, а сквозь. Он и правда всегда жесток по отношению к нему: всегда заставляет беспокоиться и читать между строк, никогда не произнося правду вслух; он жесток по отношению к себе. Жесток в своей лжи, в которую начинает верить. Он путается в иллюзиях и выдуманных истинах. Иногда Санс забывает, что нужно помнить правду, чтобы оставаться хорошим лжецом. Он фокусируется на взгляде брата, может, слишком встревоженном, но и сам отойти от оцепенения он не в состоянии. Папайрус подходит ближе, беря его растерянное лицо в ладони и осматривает опухшую губу.       — Блядь, — шепотом ругается Папс, прикусывая язык. Санс смотрит на него открыто, честно и преданно, выражая своим взглядом лишь ожидание и внезапное принятие всего происходящего. Папс чуть поворачивает его голову, вновь вытирая пальцем кровавую дорожку, тянущуюся к щетинистому подбородку. — Я… Переборщил?       Санс слабо мотает головой, кажется, приходя в себя, и накрывает запястья брата широкими теплыми ладонями. Его пальцы совсем слабо подрагивают. Взгляд Папса напротив испуганный, он осматривает лицо Санса, быстро бегая глазами и чуть хмурясь. Санс доверчиво льнет к чужой ладони, облегченно выдыхая, и улыбается почти застенчиво, прикрывая глаза и опуская голову.       — В самый раз, — подмигивает он. — Я смотрю, ты просто в ударе сегодня, — и тихо смеется низким рычащим звуком, облизывая губу вновь и кусая ее острыми зубами. Папайрус хмуро молчит, больше не выглядя обеспокоенным. Санс прокашливается. — Поцелуемся?       Папайрус вскидывает бровь почти озадаченно, но больше скептически. Спрашивает Санс неуверенно и все равно одаривает брата своим окровавленным оскалом. Санс — мастер сомневаться в очевидных вещах. Папайрус закатывает глаза, перехватывает ладонями пушистый воротник куртки и уничтожает расстояние между их лицам, чуть наклоняясь и притягивая брата к себе, тут же ощущая его ладони на своей шее и терпкий запах хвои.       Папайрус резко отстраняется и так же резко касается чужих губ вновь, ждет, пока брат начнет вести поцелуй, вынуждая взять на себя инициативу, вынуждая дать себе шанс. И Санс, не мешкая, пользуется им, заставляя себя быть решительным.