Цена иной реальности

«Ваша безошибочная точность поможет остановить беспредел»

***

      «Однажды на поверхности случится ад, и людям не останется ничего, кроме как спуститься в Подземелье. И когда в нем не останется места, люди и монстры начнут новую битву за место в новом Аду».       Санс не сильно радуется тому, что невольно ввязался в определение судьбы этого мира и наивного человека. Место второстепенного наблюдателя было покинуто с тех самых пор, когда он впервые заговорил с той странной дамочкой из Руин. Может, не зная эту загадочную женщину, он бы не нес на себе бремя обещания. Изначально он волновался лишь об одном: брат мог не поддержать безумную идею о защите врага всего подземного народа, но почему-то Папс основательно решился взять на себя такую ответственность, жертвуя собственной безопасностью, жизненной целью и доверием Андайн. Анализируя ситуацию чуть позже, Санс решает, что Папайрус — самое простое и дружелюбное препятствие на пути Фриск, и снисходительно улыбается этому. И все же Санс видит только одну весомую причину их безумного плана: предотвращение новой войны. Он не отрицает того, что монстры давно пали в своих ценностях и желаниях. Их магия, их надежда, сострадание — они отрицают свою сущность, отрицают то, что не дает их душам распасться. Завладев семью душами король объявит войну, и никто не даст гарантии, что после этого их жизнь станет лучше. Позабыв обо всем, монстры будут одержимы слепой местью. Однако с появлением Фриск все действительно изменилось. Санс не может сказать конкретно, но он определенно чувствует себя решительнее и спокойнее. Может, ангел действительно спустился в Ад, чтобы освободить их?..

***

      Журчание воды эхом разносится отовсюду. Воздух влажный, от чего волосы чуть вьются. Папайрус поправляет шарф, убирая светлую прядь за ухо.       — Ты совсем расклеился, панк, — грубый голос Андайн на мгновение кажется ободряющим, но злорадная широкая улыбка рассеивает эти наивные мысли.       Папайрус хмурится. Он действительно много думает в последнее время, от Андайн такие вещи никогда мимо не проплывают. Он невесело усмехается.       — Проблемы с братом? — вскидывает бровь Андайн. Папайрус удосуживается поднять на нее свой холодный взгляд, колко смотря в единственный желтый глаз. Андайн никогда не была заинтересована в их отношениях, только если Санс не мешал выполнять гвардейский долг. Ей плевать на него, и заданный вопрос — обычная формальность.       Папайрус снимает свой пугающий вид и качает головой. Если бы дело было только в его брате, он бы не чувствовал себя так, словно ходит по минному полю.       — Мой долг — поступать по чести и совести, ибо справедливость и благородство — истинные качества Королевского Стражника, — гордо заявляет он, заставляя капитана скрестить руки на груди. Может, он так оправдывает предательство, а может, он старается найти общие ценности. Андайн жестока, безжалостна и решительна. Папайрус думает, что раньше у нее были светлые намерения и что защита монстров все еще для нее в приоритете. В таком случае, он даже не отбивается от кодекса, а защищает монстров от возможной войны.       — Ты решил взять реванш? — вскидывает бровь она, предвкушающе ухмыляясь. Папс хмурится. В голове у Андайн точно не то, что ему нужно.       — Я предпочитаю не тратить рабочее время в пустую, — говорит он тише, чем следует. Раны с прошлой тренировки еще не зажили, и он не хочет рисковать. Улыбка с лица капитана пропадает, и взгляд ее внезапно становится серьезным. Папайрус берет себя в руки. Пусть он ниже, но вокруг него словно ледяной щит, не позволяющий даже приблизиться. — Я с докладом. О человеке, — он неосознанно говорит сквозь зубы. — К крайним мерам прибегать нет необходимости. Он вынослив, проявляет ловкость и находчивость, решая головоломки! Он не опасен. Он использует пощаду ко всем, кто нападет на него. Он решителен.       Андайн прикладывает палец к подбородку.       — Битва с ним, должно быть, дело скучное, — пожимает плечами она, почему-то задумавшись. — Тот, кто щадит, решительным быть не может. Как твой брат. Я знаю, ты беспокоишься за него, но разве это не его вина?       — Мой брат к этому никак не относится, — его голос стальной. У Андайн другие методы и цели: она пойдет на крайности ради власти и авторитета. Она не хвалится справедливостью и честностью, пусть и уверена в обратном. Ее радикальность давно перестала воодушевлять, а чистая справедливость оказалась лишь жаждой мести.       — Он должен был обнаружить человека первым. При всем уважении, Папс, перестань выгораживать этот мусор.       Она начинает раздражаться, прекрасно это показывая. Папс держит свою ярость в узде: конфликт с капитаном Королевской Стражи сейчас был бы не к стати. Он медленно выдыхает через нос, надеясь, что у Фриск есть какой-то супер добрый и наивный план, один из тех, что всегда работают.       Андайн внезапно замолкает, отстранено смотря в сторону. Папайрус внимательно за ней наблюдает.       — Думаешь, монстры готовы? — ее голос контрастно тихий. Она трет плечо, и Папс читает сомнение на ее лице. — К Поверхности? К новой войне. У нас будет шанс отомстить, — она сжимает кулак.       — Монстрам не нужна Поверхность. Они хотят лишь мести. Вот только единственным справедливым решением людей было заточение нас тут. К черту Поверхность, если монстры не оставят свою политику здесь и не научатся жить по другим правилам. Мы слишком слабы, чтобы называться врагами людям. Даже… с этими чертовыми душами, — он отворачивает голову, позволяя отчаянию и злости проскользнуть в голосе. — Если бы король хотел свободы, он бы не планировал новую войну, — размерно произносит гвардеец, цыкая. Андайн уже за эти слова может обвинить его в предательстве, но она подозрительно затихает, хмурясь. От ее прежней дерзости не остается и следа. — Это конец доклада, — чеканит он, сверкая глазами и разворачиваясь, оставляя Андайн наедине с молчанием.

***

      — Это просто возмутительно! — Папайрус возмущено вскидывает руки, делая круг и яростно опускаясь на диван, пока Санс с приподнятой бровью наблюдает за ним. — И она назвала тебя мусором!       — Ох, не парься, бро, я привык, — Санс отмахивается, неловко улыбаясь, и нервно сглатывает, встречая пару яростных глаз.       — Только я могу называть тебя мусором, ты понял?! — взрывается Папс, больно тыкая пальцем Сансу в грудь. — Не позволяй отбросам так с тобой обращаться! Это приказ!       Санс закатывает глаза, оттягивая ошейник и ворот свитера.       — Да, да, окей, я знаю, — как-то несвязно бормочет он, поглядывая в сторону. — Все будет хорошо, ты только не волнуйся так, лады? — в голове вычисляется вероятность возможности внушения брату хоть какой-нибудь степени спокойствия и уверенности. Тяга к справедливости была в нем всегда, но для собственного благополучия Папайрус ее почти никогда не использует. Он обучен быть солдатом, обучен подчиняться и не противоречить, отдавать все и жертвовать всем. Но его беспрекословная сомнительная справедливость дает глубокую трещину, и Папайрус просто не выдерживает от ненависти к подземной политике. Он хочет мстить, но знает, что это неправильно. И от этого диссонанса готов взорваться в любой момент.       Папайрус вплетает пальцы в волосы, упираясь острыми локтями в колени.       — Это мой любимый человек, и я не хочу все испортить.       Санс вздыхает. Фриск покинули Сноудин сразу после того, как Папс отправился с ежедневным отчетом к своему боссу. Ему казалось, что из этого может выйти неплохая отговорка в случае чего, будто человек ускользнул, пока он ответственно выполнял свои гвардейские обязанности. И все же спокойнее от этого на душе не становилось. Папс не может называть себя Королевским Стражником после такого. Он не может гордо носить эмблему и королевскую броню. Совесть его просто разъедает изнутри, и он по-прежнему не понимает, на какой стороне дороги стоит.       — Не испортишь, — Санс прыскает. — Я наблюдаю за тобой очень человечные поступки.       — Это сейчас совсем не к месту, — мрачно буркает младший, и хмурится. Санс благоразумно затихает, прикусив язык.       — Извини, — он вновь уводит глаза в сторону. Слишком давно Папс не был таким растерянным и подавленным, и Санс совсем не привык к такому. — Как раны? Их нужно обрабатывать еще несколько дней, — неудачно переводит тему он и чешет затылок, косясь взглядом на бинты, торчащие из-под новой короткой брони. Папайрус касается ладонью бока, и его лицо становится на мгновение тяжелым.       — Я знаю... Я в порядке. Наверное.       «Нерешительность совсем ему не к лицу,» — решает Санс и всматривается в глаза брата, напоминающие две темные бездны, таящие в глубине губительное сомнение и потерянность. Папайрус не дает себе проявлять растерянность почти никогда, он внушает, что такое непозволительно гвардейцам. Санс читает в его выражении лица разочарование то ли в самом себе, то ли в ситуации в целом.       Широкая теплая ладонь осторожно ложится на плечо, и Папс поднимает глаза. Санс неопределенно хмурится; он далеко не тот, кто верит во второй шанс. Не верит, что кто-то способен измениться, и на то есть причины. Санс уверен, что даже он сам не способен изменить в себе что-то, и его грубые убеждения начинают пускают трещины все чаще и чаще.       Их зрительный контакт задерживается, и Папс неловко отводит глаза, прочищая горло.       — Андайн права, я совсем расклеился, — поджимая губы, признается он и стыдливо убирает светлую прядь волос за ухо.       Санс шумно вдыхает.       — Значит так, — он хватает брата за щеки, поворачивая лицом к себе и строго смотрит в его растерянные глаза. — Хватит трахать себе мозг, — почти рыком вырываются четкие слова.       У Санса решительно блестят глаза и сурово сведены брови к переносице. Папс, невольно засматриваясь, моргает один раз и облизывает губы кончиком языка. Уж если такие вещи ему говорит брат, значит, все действительно серьезно. Папс знает, что опустил руки критически не вовремя, и всей душой желает отложить свои сомнения, будто может чувствовать по расписанию. Но это, к сожалению, не так, и он совсем не знает, как избавиться от уже раздражающей тревоги, качающейся внутри из стороны в сторону, не переставая чего-то ожидать.       Он лишь отводит взгляд, не выдерживая такого напора, и чувствует за это вину. Он перестает быть тем, к чьему образу стремится.       Ладони брата с лица плавно опускаются к шее, почти ласково, но все так же настойчиво и упрямо.       — Расскажи мне, — его голос твердый и низкий. Он удобнее разворачивается, притягивая голову брата к себе, чтобы смотреть глазами в самую душу, преодолевая поглощающие бездны смятения и тревоги. Они почти касаются лбами, слышат дыхание и чувствуют пульс друг друга. Вокруг Папса застывает тягучий и холодный страх, загустевающий в раздумьях. Санс лишь внимательно всматривается, не выискивая ответов, не пытаясь прочесть его мысли и чувства — лишь ждет, когда брат решится сам; когда доверится и расскажет так, как есть. И внутри мгновением вспыхивает ликование, когда Папс кротко кивает головой, хмурясь.       — У меня сомнения, — начинает он издалека, отворачивая голову и отстраняясь. Санс тут же выпрямляется, не смея его прерывать. — Насчет Фриск.       И больше не говорит ничего.       В голове крутятся слова Андайн и его собственные. Она действительно права в том, что монстры не готовы: не готовы к свободе и другим правилам, не готовы к войне. Чем на Поверхности не Подземелье, если все свои прогнившие жестокие принципы они утащат за собой.       — Хэй, Пап, — голос брата снова не дает погрузиться глубоко в мысли, будто удерживая в реальности. Он старается заглянуть в его лицо снова, поджимая губы. — Они под моей защитой, помнишь?       — Не в этом дело, — Папайрус протяжно выдыхает, опуская плечи. Взволнованный голос старшего брата навевает какие-то старые воспоминания, от которых душа пульсирует быстрее, и хочется сделать все, чтобы Санс не выглядел таким отчаянным и обеспокоенным. Отчасти, такая интонация брата — его вина. — Даже если Фриск справится, вдруг люди... Не примут нас? Это было бы справедливо.       Санс не находит нужных слов и сомневается в их существовании. Если он и знает, что такое справедливость, то знания эти спрятаны слишком глубоко, чтобы о них вспомнить. Здесь она совсем бесполезна. Но его брат считает иначе. Санс чувствует, как на лице появляется нерадостная улыбка, что горечью ощущается на языке. Он даже не знает, почему такие мысли стали навещать его, почему брат задает такие вопросы и с каждым днем все сильнее сомневается в своих решениях, до этого категорично уверенный во всем. Такие перемены пугают, заставляют думать иначе и подстраиваться под себя. Будто Фриск своим приходом необратимо сломали что-то внутри каждого.       — Мы идем к Фриск.       Слова разбивают вдумчивое молчание. Санс не успевает отреагировать на твердое решение брата, как тот уже поднимается с дивана и кутается в шарф, собираясь кинуть на Санса его же куртку. Последний растерянно моргает, встречаясь с уверенным взглядом.       — Я должен узнать их мнение, это было бы справедливо. Больше о людях мы можем узнать только от них самих, — он скрещивает руки на груди, когда Санс ловит свою одежду. От прежних сомнений не осталось и следа — на его лице только решительность и твердость. — В конце концов, — он важно приподнимает подбородок, — я же стражник. Это моя работа — охранять и следить за... Порядком?       — Почти, — Санс напряженно отводит взгляд в сторону, нехотя натягивая куртку. Новых приключений он точно не искал, и хороших предчувствий от спонтанных идей брата у него тоже нет. Как и желания ввязываться во что-то серьезное. Несмотря на свои обещания дамочке из Руин Санс уверен, что Фриск прекрасно справляется и без него.       Он взглядывает на брата еще раз, убеждаясь, что тот не передумает, и нерадостно выдыхает. Папс на секунду отводит глаза в сторону. Санс понимает: брату нужен ответ. Видимо, у него нет другого выбора. Со сложным выражением лица он поднимается, хватая брата за предплечье и перенося их в Водопады. Почему-то умиротворяющей и спокойной обстановки он не ощущает, как обычно, озирается по сторонам и следует за уверенными широкими шагами Папса, не переставая хмуриться. Санс толком не понимает, из-за чего вдруг страх накрыл его волной. Он сильно сжимает кулаки в карманах и шагает быстрее. А если Фриск передумает? Если не считает, что они заслуживают хоть капли спасения?       — Человек!       Санс невольно вздрагивает, возвращаясь в реальность. Он смотрит перед собой растерянно, оглядывается и встречается взглядом с ребенком.       — У меня для тебя важный вопрос, не терпящий отсрочки, — четко произносит Папайрус, твердо стоя на ногах. Санс успел соскучиться по этой интонации. — И мне важно знать твое мнение. Разве ты считаешь, что хоть кто-то из нас достоин свободы? — он садится на корточки, становясь с Фриск одного роста. Папс хотел бы знать, почему этот вопрос начал его волновать. Флауи на их плече категорично фыркает.       — Я спрашивал у Фриск это сотню раз. Этот идиот слишком упрям, чтобы признать очевидное, — Флауи скрещивает листья. В ответ на такое откровенное признание Фриск хмурится. — Сколько ложь не повторяй, она никогда не станет правдой, — закатывает он глаза.       — Монстры должны были сами решить свою судьбу, дело не в людях и не в правоте. Если все думают, что война действительно способна определить чью-то учесть, то пусть подумают еще раз, — серьезно отвечает ребенок, морща нос.       Санс смотрит на свои чуть подрагивающие руки и не понимает, почему кровь на них стала его беспокоить. Почему пощада этого ребенка так повлияла на всех. Разве их страдания не заслужены?       — Свободу нельзя отобрать, — продолжает человек, — она внутри вас.       Папс, кротко и серьезно кивая, выпрямляется. Санс ловит его спокойной взгляд и моргает, нервно дергая бровями. Он надеется, такой ответ устроит и даст брату хотя бы намек на внутреннее равновесие. Даже если сам Санс будет бесконечно соглашаться и противоречить этим словам. И кажется, будто Папс действительно удовлетворен, пусть и ведет себя сдержано. Санс выдыхает, мысленно благодаря Фриск. Может, все действительно меняется? Даже если Папайрус все еще играет в войну, где нет союзников и врагов. Нет верных сторон и победителей. Есть только жертвы. Он не знает, против кого бой, знает лишь, что он солдат и что должен биться. Потому что его так учил мир, его так учила жизнь, и он скорее отдаст свою за выполнение мнимого долга. Санс уверен в словах человека почти так же, как брат в своих принципах. Он решает хоть раз в жизни настроиться положительно.       Может, дать себе второй шанс — это и значит справедливость.