Перемирие

Он проснулся первым, она — когда он уже умылся и застегивал рубашку поверх брюк. — Доброе утро, — сказала она, стеснённо потягиваясь. Для Малкольма утро не было таким уж приятным. Ему пришел е-мейл от Сэм, где говорилось, что на Даунинг-стрит все тихо. Это было хорошо, очень хорошо. Но подкинутая предательским воображением картина, сидящего за его столом Стива Флеминга, выводила из себя. Малкольм чувствовал: скоро тот оступится, а ему придется сорваться в Лондон и всё исправлять. И если бы, блять, туда еще можно было добраться быстро, но нет, в чертовом Лидсе не было аэропорта, поэтому сначала нужно было добраться на поезде до Манчестера и только оттуда лететь в Лондон. Какого черта он тут вообще делает? Неужели в самом деле финансирование проектов партии стоило того, чтобы оставить саму партию без личного присмотра? Если бы ему удалось убедить Бароса вложиться в проект, их рейтинги взлетели бы однозначно. Это было бы победой без боя. Теперь Малкольм почувствовал себя шлюхой. Он буквально проделал весь этот путь ради мешка с деньгами. Может, стоило доверить это Стиву. Уже поздно было что-то менять. Малкольм ненавидел ошибаться. — Такое же, блять, доброе, как геноцид. — Тебе обязательно так много ругаться? — Проблемы с моей руганью? — Нет, — ответила она, зная, что ее «да» подтолкнет его ругаться еще больше, — просто ты так много ругаешься… Мне даже показалось, что ты материл меня во сне. — А я не спал. Она нехотя усмехнулась его шутке, наконец соскальзывая с кровати. — Слушай, Малкольм, — она встала напротив него, ища его взгляд и вспоминая речь, которую придумала прежде, чем провалиться в сон. — Я думаю, мы начали не с той ноги. Знаю, ты злишься на меня, но мы же можем это исправить? Я имею в виду, мы оба вели себя не лучшим образом. Но я не такой человек, и я знаю, что ты тоже. Честно говоря, я думала, что после того как ты ушел решать вопрос с кроватью, персонал будет открещиваться от нашего номера, — она улыбнулась возникшему в голове образу, — но потом поговорила с портье и… ты был добр с ним. Похоже, я ошиблась на твой счет. Что скажешь, мир? Малкольм подавил желание расхохотаться. Она стояла перед ним вся такая теплая и сонная, и совершенно безобидная. И он подумал, как можно было воспринимать всерьёз кого-то вроде неё. В ней не было силы и угрозы. Простачка. Маленькая девочка, что снаружи, что внутри. — О… милая, милая Клара. Я конечно догадывался, что умом ты не блещешь, но нельзя же быть настолько откровенно тупой. Ее дружелюбное выражение лица сменилось замешательством. — Конечно я бы не стал скандалить с обслугой, я же занимаюсь грёбаной прессой! Годами слежу за тем, чтобы партия сохраняла милое личико с этими, блять, пухлыми, как у младенца, розовыми щечками и невинными глазками. И ты, — он обвиняюще ткнул в нее пальцем, — думаешь что я — режиссёр с огромным, как твоя мамаша, опытом в постановках, обосрусь на ровном месте в грёбаной политической пьесе? ‌Последние 20 лет он сам пробивал себе дорогу в политической нише, и вот что о нём думают: что он не скандалит по доброте душевной. Когда он был деревенским мальчишкой с окраины Глазго и приходил домой с раскуроченным великом и ободранными коленями, отец бил его за убитую в кювете зарплату. Тумаки и упреки в течение следующего месяца — цена за попытку перелететь сломанный мост над засохшей речкой. Тогда это имело так много смысла. В сердце маленького Малкольма, как и положено детям, жил живой огонь, любопытство, жажда риска и детский восторг, сейчас же ничего кроме цинизма и всего положенного по учебнику анатомии там вряд ли можно было найти. Но как известно, циники — убитые горем идеалисты. В государственных стенах Малькольм каждый день изводил себя, стремясь к наилучшему исходу событий. Делал всё, что от него зависело. Задавал курс подчиненным, словно шашкам на игральной доске, и не было ни дня, чтобы злосчастные фигуры не спрыгивали с клеток в противоречащих его указаниям направлениях. Но теперь он здесь, готовый выполнить задачу, которую никому не рискнул доверить, а какая-то зазнавшаяся училка хвалит его за доброту. Окстись! Он просто выполняет свою работу — всё, что он, блять, в этой жизни умеет. Пока мудаки вроде Стива и Джулиуса, да все, кому не лень, считают, что это так просто, и каждый с этим способен справиться. Никогда не просто. Всегда неебически сложно! И вот она, Клара Освальд, не лучше этих эгоцентричных мудаков, смотрит со своей колокольни и не видит, что в основе всего лежит тактика и многолетний опыт. Как он и ожидал, лицо Клары скривилось в отвращении. О, пускай она обижается, но хоть один недооценивающий его голос, наконец, затихнет. Пусть она выкинет из головы мысль, будто она ему ровня. Будто они одинаковые. Она приблизилась к нему одним крепким шагом. В один миг боль от несправедливых суждений на её лице сменилась яростью. Заключительное предложение злостной тирады заставило сорваться последнюю каплю в чашу её терпения. Последовал звук шлепка и секундное затишье. Малкольм схватился за щеку. — ‌Ты, — строго сказала она, выкидывая указательный палец вперед, — ни хрена обо мне не знаешь! Придурок. Она прошла мимо него, захлопывая за собой дверь ванной прежде, чем он успел что-то сказать. — Когда тебя в школе дети выводили, их ты тоже пиздила и убегала? — наконец крикнул он ей вслед. Она не ответила. Он собрался и ушёл.

***

Лекции были невыносимо скучными. В этот раз Малкольм сел неподалёку от своего прежнего места, но только потому что его опередили. Час за часом он сканировал комнату в поисках Бароса, как гребаный робокоп. Впереди еще пять дней, и он не представлял, как это выдержит. У него была масса работы, но всё, что он мог делать, сидя здесь, это отвечать на письма Сэм и читать отчеты с мелкого экрана мобильного. Его лечащий врач обещал ему: если он продолжит злоупотреблять подобным поведением, очков ему не миновать уже в этом году. Но какой у него был выбор? Только работать с телефона здесь и с ноутбука, когда он возвращается в номер. Всё равно что заставить хирурга проводить операцию в сумраке с фонариком в зубах. Ублюдки с Даунинг-стрит поди лопаются от счастья. Он провел ладонью по пострадавшей ранее щеке. Больно не было. Даже сама пощечина была скорее неожиданной, чем болезненной. Ему редко давали отпор словесно, что уж говорить о применении физической силы. Такого даже он себе не позволял, хотя инциденты были… Повезло училке, что с его репутацией её бы оправдали в секунду. А то бы мигом вернул её в школу, туда, где ей самое место. Неужели он действительно переступил черту? Что он такого сказал? Он говорил вещи и похуже и, как правило, заслуженно. Он не оскорблял людей без причины, хотя порой бывало, он знал, преувеличенно. Когда он отказался от спиртного, нужно было найти другой выход для эмоций. Алкоголь давал чувство комфорта, расслабления, снимал стресс и эмоциональное напряжение. Разбавлял проблемы, будто минералка сок, и вкус уже не казался таким концентрированным. На общей терапии, которую он прошёл, рекомендовали проговаривать свои чувства, что он и попытался сделать. Только вот просто говорить было мало. Изнутри его рвало на части. Он нуждался в более мощной компенсации, и, как следствие, его реакции стали ярче и злее. Вкупе с эмоциональным огрублением, получившаяся адская смесь только подпитывала проблему с установлением здоровых взаимоотношений с людьми. И как итог, самыми близкими друзьями Малкольма стали злость, раздражение и апатия. Конечно, это было не навсегда. Да, многие его чувства, казалось, атрофировались, но он жаждал их возвращения. Жаждал ровно так, как и боялся. Когда забытые чувства начинали щекотать лимбический мозг, Малкольм усердно делал вид, что ничего не происходит и отмахивался, как от крошечной неуловимой мошки. Дружба, симпатия, эстетическое наслаждение — какой прок во всем этом, если оно только отвлекает от работы — всего, что у него есть? Да, в Лидсе было противно до жути, и конфликт с Кларой совсем не помогал. Друзья-подруги ему ни к чему, но союзник сейчас бы не помешал. Было бы кого гонять за кофе и круассанами. «Не обижай ее… постарайся найти с ней общий язык… эта неделя пролетит незаметно.» Может, Сэм была права с самого начала, и ему не стоило ссориться с Кларой. Жаль, он уже просрал такую возможность. Придя на вторую конференцию, Клара выбрала место в соседнем квадрате в середине. Она не хотела быть там, где Малкольм бы мог ее найти. Не сейчас, когда она так злилась на него и когда… ударила его. Она ударила его. Она помнит, как последний раз подняла руку на человека, и, видит Бог, она этим не гордится. Это была девочка-подросток из школы, в которой Клара преподавала. Кортни Вудс. Четыре года назад Кортни вывела её из себя, весь день распуская слух, будто Клара встречалась с учителем математики и подшучивая над её новой стрижкой. В разгар учебного дня Клара трясла ученицу за плечи, уговаривая перестать. Это был отвратительно тяжёлый день. Так много всего свалилось на неё, прижало, будто пружину, просто заставляя «выстрелить» в один момент. Клара еще долго извинялась перед Кортни за то, что сделала, и ещё дольше чувствовала себя виноватой. Она бы хотела, чтобы это больше никогда не повторялось. Ни с кем. Но теперь она встретила этого мужчину, которому хватило пяти минут унижений в её сторону и одного упоминания её матери, чтобы вынудить сорваться. Более десяти лет работы с детьми: от маленьких и капризных до больших и трудных — теряли свою ценность каждый раз, когда она позволяла себе подобное. Это было её худшим недостатком, который саднил всю жизнь, будто заноза под ногтем — обросла кожей, но все ещё нарывает. Иногда люди заставляли её чувствовать себя слишком маленькой и беспомощной, и применение грубой силы казалось единственным способом вернуть утраченные позиции. Так что да, Малкольм попал прямо в цель, когда уколол её за то, какой она была учительницей. Хотя такое случалось редко, Клара сожалела о каждом разе. Но неужели Малкольм действительно считал её глупой? Просто потому что она соотнесла его поступок с личным качеством. Почему ему было так важно связать своё решение с профессией? Его зацикленность на работе становилась всё более очевидной. Хотела бы Клара понять, поступил бы он также, не будь известным политиком. Часть её говорила «да», другая — воспроизводила в голове сцену в которой он наступал на неё, броско раскрывая ладони и растопыривая пальцы. Все эти резкие широкие жесты заставляли его выглядеть больше и опаснее. В то время как обычно его тело создавало впечатление чего-то легкого и несуразного из-за не по размеру больших брюк и, свисающего с худых плеч, пиджака. Казалось, он купил его еще когда в нём была масса. Она так мало знала Малкольма, но характер заставлял её выискивать хорошее чуть ли не в каждом, и в такие моменты как этот это даже раздражало. Но сожаление о содеянном смыло гнев и раздражение, как прилив смывает рисунок на песке. То, что она сделала, было неправильно. Она должна была это исправить.

***

Малкольм вернулся в номер раньше и сразу, не удосужившись даже переодеться, сел за работу. Клара пришла позже, после того как прошлась по городу и поужинала в кафе неподалёку. Когда она вошла в номер, Малкольм просматривал что-то на ноутбуке, полусидя в кровати. Смыв макияж и переодевшись, она последовала его примеру и тоже села за отчёт. Она думала, что они бы могли поговорить, когда он закончит, но даже когда она вымучила из себя всё возможное, Малкольм так и не сдвинулся с места. Она сложила ноутбук и ушла в ванную. Было около одиннадцати, когда она заглянула в мини-бар, прежде чем неловко подойти к его кровати. — Слушай, Малкольм… я хотела извиниться за то, что произошло утром. Это… это было ужасно непрофессионально и просто неправильно. Мне очень жаль. Он поднял на неё взгляд, не передавая и половины того удивления, которое испытывал. — Я не жду, что это что-то исправит между нами, просто хотела сказать. Его лицо не выражало никаких эмоций. В такие моменты его могучие без всяких усилий брови создавали впечатление перманентного недовольства. — Я… Знаешь, я думаю, ты была права, когда сказала, что мы начали не с той ноги. Мне не стоило говорить тех вещей. О. Этого она не ожидала. — Да, не стоило… А мне не стоило тебя бить. Не знаю, что на меня нашло. Он видел, как она стояла там, у изножья его кровати, опираясь на неё одним коленом с пачкой арахиса в руках. — Перекус? — Ну, — она пожала плечами, — я не ела с вечера, так что скоро мой живот превратится в китовый оркестр, если я не закину туда хоть что-то. Хочешь? Малькольм вспомнил, что не ел с обеда. — Да, подкинь что-нибудь.