Зима

       Они боролись за его жизнь восемь долгих дней.        Нико, не отходивший, казалось, от кровати даже на пару минут, продолжает сидеть рядом, сжимая слегка тёплую ладонь Йоэля в своей. Врачи удивлялись сдержанности и напору этого парня. Они даже не старались прогнать его — не даст, он останется в палате и не посмеет шелохнуться.        Моиланен старается держаться, старается не унывать и просто надеяться на лучшее. В какое-то чудо свыше медики не верили, утверждая, что финал очевиден. Но Нико верил. Его вера, что с Хокка всё будет хорошо, блестела в угасающих ярко-зелёных глазах. Томное ожидания снисходительности судьбы тянулось вечность, пока Вильхельм слушал шум работающих в помещении аппаратов. Он перестал верить в какие-то романтические истории за всё время нахождения здесь, для него это была безумная боль: душераздирающая, не щадящая, совсем не резкая, но ноющая. Ему хотелось выть, кричать из окна во всю глотку, пока совсем не потеряет голос, но Нико держится. За восемь дней он ни разу не заплакал, будто боясь, что Йоэль почувствует.        На улице уже давно стемнело. Не за горами была ночь, и в коридорах становится всё тише. Некоторые покидают палаты на ночь, уходя в ближайшие к больнице отели, но Моиланен продолжает с грустью рассматривать бледное лицо Хокка. Он так сильно хочет увидеть вновь его светлые чистые глаза, сияющие радостью только в самые счастливые моменты. Йоэль очень редко улыбался. Он чаще сидел в раздумьях, где-то в своём мире, и нежно перебирал волосы Нико, лежащего на его коленях. Они могли долго молчать, в такие моменты слова были просто не нужны. Их любовь не требовала каких-то длинных речей с трибуны или пылающей страсти. Она строилась на доверии, поддержке и взаимоуважении. Иногда хватало одного лишь спокойного и ласкового взгляда, чтобы Йоэль собрался. Они не давали друг другу каких-то громко звучащих клятв, эти клятвы они ощущали в тепле друг друга, передаваемом через нежные прикосновения. Они были совсем разными, но такими похожими. Готовые сидеть в полной темноте без возможности сказать слова всю жизнь просто, чтобы чувствовать рядом друг друга. Такие были их отношения. Они дарили друг другу смысл существования, они дарили самые искренние эмоции. За эти эмоции Хокка был готов отдать всё. И он отдал.        Мечта Нико, которую он так стремился исполнить, могла сбыться в канун Рождества. Обговорив со всеми знакомыми, проверив всё, что только можно, чтобы убедиться в удобствах наверняка, Йоэль даже не забыл приготовить завтрак, который ожидал Моиланена на кухне вместе с запиской с размашисто написанными словами «Собирай свой чемодан, я вернусь к десяти. Мы едем в Лапландию.»        Они выехали из Хельсинки намного позже, чем рассчитывали. Суета и вечное чувство, что что-то осталось дома, останавливали их, из-за чего сели в машину они только в три часа дня. Нико безумно нервничал, а Хокка, приняв решение вести машину, лишь кривлял его, приговаривая: «Будто на самолёт опаздываем!» И, скорее всего, эти попусту упущенные четыре часа и стали роковыми.        Йоэль, не спавший до этого всю ночь из-за волнения, не справился с управлением на трассе возле Каяани. Снег, сминаемый колёсами машин, только ухудшал амортизацию, и он, не в силах вернуть управление в свои руки, вылетел на встречку, тут же выкручивая руль вправо, подставляя под удар себя. Моиланен, спящий на задних сидениях, чудом уцелел, получив только ушиб колена и сорванный голос. Скорая приехала быстро, но Нико, забившемуся в угол смятого автомобиля, казалось, что прошло больше вечности.

      — Мистер Моиланен? — Вильхельм подскочил навстречу, кивая головой. — Мне очень тяжело сообщать вам такую новость в канун праздника. У него несовместимая с жизнью травма мозга, но мы делаем всё, что в наших силах.       — Нет...       — Мистер Хокка введён в искусственную кому.       — Пожалуйста, скажите, что шансы есть. — шёпотом произнёс Ник, сминая ткань халата.       — Шансы есть всегда, но здесь они безумно малы. Даже если у нас всё получится, то останется инвалидом на всю жизнь, Вы должны это понимать. — и Моиланен понимал, он был готов поклясться, что не бросит его ни за что.

       — Всё в порядке?        Нико наконец выходит из транса, поднимая взгляд на медсестру, зашедшую в палату.        — Вполне.        — Вы сегодня остаётесь? — она неспеша подходит к технике, проверяя показания.        — Да. — он аккуратно поглаживает большим пальцем тыльную сторону ладони Йоэля.        Девушка покидает помещение, оставляя Моиланена снова наедине с собой. Хокка всё ещё жив и Нико пытается быть уверенным, что он выживет. Да, чуда на такой большой праздник просто не произошло, но утопать в собственной боли и безнадёге было куда более неприятно, чем в самообмане. Лично для него это оставляет не так много ран на душе.        Не в силах прийти до сих пор в себя с той самой ночи, Моиланен закрывает глаза и утыкается в собственное предплечье. Он винит себя, что именно он не повёл машину, винит, что сам остался цел. Его это съедает изнутри. И сейчас он может разве что хриплым голосом сквозь тишину прошептать эти чёртовы три простых слова, но его услышат лишь чисто-белые стены и завявший цветок на окне. Он чуть-чуть сильнее сжимает руку Йоэля и стискивает зубы, чтобы не взвыть.        Он не сразу замечает писк, доносящийся от аппарата. Нико тут же резко раскрывает глаза, поднимая голову и находит взглядом ровную полосу кардиограммы. Вильхельм просто входит в ступор, вскочив с места, но приходит в себя только от полного осознания. Он выбегает из палаты и мчится по пустому коридору, пытаясь найти дежурных. В одном лишь кабинете он замечает свет. Ноги подкашиваются, а в ушах продолжает раздаваться грёбаный писк. Нико хватается за ручку и, открыв дверь, опирается о косяк.       — Я не знаю, что произошло. Там... Я кажется что-то выдернул, я... Я не могу понять. Они отказали и не показывают ничего! — медики понимают его хриплый шёпот не с первого раза, но подрываются с места направляясь за Вильхельмом.        Палата наполняется криками и паникой. Чужие голоса смешиваются с этим мерзким звуком. Нико понимает, что начинает терять сознание. Мир вокруг плывёт, всё больше затягиваясь чёрной пеленой. Он облокачивается на голую, холодную стену просто, чтобы не упасть на кафельный пол. Кто-то ещё вбегает в палату и шумы резко прекращаются. Какие-то разговоры, шёпот, но Моиланен продолжает обманывать себя, твердя в голове, что это отказ техники.        — Мистер Моиланен, нам жаль. Мы сделали всё, что могли. — реаниматолог говорит совсем тихо, будто боясь реакции Нико.        — Пожалуйста, нет...        С его плеч спадает халат. Он смотрит стеклянными, полностью пустыми и тусклыми глазами на врача. По щеке стекает обжигающая кожу слеза, оставляя мокрую дорожку. Он не чувствует совершенно ничего, пытаясь лишь устоять на обмякших ногах. Моиланен медленно опускает веки и, задыхаясь от слёз, сползает вниз по стене на пол. Он громко всхлипывает и закусывает свой кулак, чтобы не закричать. В палате становится невыносимо жарко, душно, пока к душе пробирается холод.

***

Снегом заметает улочки городов северной страны. Снежинки, кружившиеся в незамысловатом танце пару минут назад, покрывают всё ещё не потухший экран телефона, оставленного на перилах моста, с непрочитанным сообщением: «Не переживай, мам, всё хорошо, мы с Йоэлем в Лапландии. Буду скучать.»