Разбитая жизнь

      В четырех или пяти верстах от Одессы располагалась деревушка, заселенная мещанами местного общества. Среди обыкновенных малоросских хат, крытых соломой, и землянок, в беспорядке разбросанных, на краю деревни красовался барский дом, принадлежавший не известно откуда приехавшему и поселившемуся в такой глуши отставному чиновнику, фамилию которого мой герой уж позабыл. Одно он помнил, что начиналась она буквой «В» и заканчивалась на «ский». Вблизи дома был сад, пруд и виноградник, а с другой стороны, прилегающей к степи, стояла одинокая хата, отделявшаяся от соседней усадьбы глубоким оврагом.       Отец моего героя, занимавшийся огородничеством, арендовал у В-ского эту хату вместе с землей. Семья их состояла из пяти человек: отца, матери, его самого, меньшого брата и сестры. Жили они очень бедно, а к тому де, отец-покойник, – царство ему небесное! – любил частенько выпивать.       В деревне была школа, где и прилежно учился герой. Для ясности назовем его Александром. Учение его прекратилось по случаю смерти отца и матери, скончавшихся в N-ом году: отец после продолжительной пьянки, а мать в родах. Саше в то время было тринадцать, брату его шесть и сестре четыре года.       После смерти родителей, перебивавшихся с большим трудом кое-как изо дня в день ради насущного хлеба, ─ средств, разумеется, никаких не осталось; да и похоронены они были старшей сестрой (от первого брака отца) и добрыми людьми.       Всех троих их из деревни увезла к себе в город сестра, у который были и свои дети. Брат с сестрою определены были в сиротские приюты на казённый счет, а на Сашу никто не обратил внимания. Живя у сестры, у него вышли какие-то неприятности с её детьми, и после этого ему объявили, что он должен уйти искать себе место и что его держать у себя больше не могут.       Нисколько не задумавшись над отказом сестры, он бросил ее и пошел бродить по улицам города. Шатаясь изо дня в день без всякого определенного занятия, он стал уличным мальчишкой-бродягой, коих в Одессе в то время было много. Сначала продавал кое-что с себя на толкучем рынке, тем и питался; спал где-нибудь за городом под забором или в саду, так как время было летнее. Таким образом дошел он до того, что остался в одной лишь рубашке и панталонах, даже босиком. Продавать было уж нечего, и, испытывая мучения голода, он несколько дней бродил по городу, собирая на улицах пред окнами гостиниц и харчевен выбрасываемые крошки хлеба, а иногда и кости, при том только условии, если успевал явиться прежде собак. Однажды, собирая крохи вместе с собаками, не менее его голодными, он чуть-чуть не подвергся их нападению за то, что раньше успел схватить выброшенную поваром в окно кость. Как бы ни было, а промысел этот далеко не удовлетворял требований желудка, и Алексашка истощал и обессилил.       Не раз он вспоминал о том, как однажды какой-то господин сунул ему в руку несколько копеек. Что это была за радость! Каким он почувствовал себя счастливцем в ту минуту! И слезы, и радость, ─ все сразу явилось у него. Даже теперь, сидя за пером этого рассказа, он никак не мог удержаться от слез несмотря на то, что прошло уже более тридцати лет с того времени. Да, положение его в то время было самое тяжелое, горестное. К сестре идти он не смел, да она бы его и не приняла; она вообще его чуждалась и относилась не сочувственно.       Два дня Саша блаженствовал ─ совершенно был сыт, а потом опять наступил голод, опять бродил по улицам с поникшей головой, смотря жадно глазами в землю, не попадет ли что. Но ничего не находил. В один из таких тяжелых дней он совершенно бесцельно зашел в церковь. Шла обедня; народу было много. Тут, также совершенно случайно, он обратил внимание на лежащие на окнах фуражки молящихся, и моментально блеснула мысль воспользоваться хотя бы одной для того, чтобы продать и утолить голодный желудок, который продолжительно не давал покоя. Довольно нерешительно и со страхом подошел он к окну, протянул руку и… первое в жизни преступление было совершено. Но второпях вместо одной, он захватил две фуражки. Выйдя из церкви, он отправился на толкучий рынок и там их продал. Сейчас же завернув в харчевню, пообедал на славу, а на остальные деньги купил хлеба и ушел за город, который ему сильно опротивел. День этот кое-где прошатался, а на следующий отправился в деревню и прямо к хате, в которой они раньше жили. Так как она стояла на краю деревни совершенно одиноко от других, то он и вошел в нее, не будучи никем замечен.       Зачем он приехал в деревню и для чего зашел в хату, определенно не мог он объяснить и до сих пор; но его что-то манило к этой хате, в которой он вырос, играл с братишкой и сестренкой, в которой умерли отец и мать и где, так сказать, каждый угол напоминал ему недавно лишь прерванную, хотя и бедную, но беспечную жизнь. Да и кто мог подумать, что в этом родном гнезде ожидает его несчастье? Он далек был от всяких опасений. Хорошо памятно ему, как каждая безделушка, даже какой-нибудь валявшийся на полу лоскуток от знакомого платья покойной матери вызывал слезы. Одним словом, даже над оставшимся в хате сором и другими следами и признаками бывшей здесь жизни родителей он горько безутешно плакал. На что только ни смотрел, все напоминало отца, мать, брата, сестру, его детство, проведенное в этой хате. А теперь, думалось ему, остался он один одинешенек, в рубище, почти нагой и без куска хлеба. Некому подать ему руку помощи, нет решительно никого, кто принял бы участие в его бедственном положении и направил бы на истинный путь. Думая о том, что ждет его впереди и что будет с ним, когда съест последний кусок хлеба, Саша громко зарыдал, лег на пол и уснул.       Проснулся уже ночью. В хате темно; вокруг все тихо, лишь мыши, единственные обитательницы этого жилища, изредка нарушали ночную тишину. Голова его кружилась и болела. Долго он не мог опять уснуть: да и немудрено: это пустое жилище наполняло его голову воспоминаниями о недавнем прошлом, пережитом в нем. То ему мерещилось, что больная мать стонет, то вдруг, как будто кто-то шевелится, и вот, ясно видит: подходит к нему и что-то мягким сверху его одевает, ему даже как будто теплее стало. Видно, думал он, мать увидела его лежащим на голом полу, пожалела и одела. Вдруг она стала пред ним и так пристально и ласково посмотрела прямо в глаза. Покачав головою, она тихо проговорила: «ах, Сашка, какой ты несчастный». После этого он забыл, что находится в пустой хате; ему показалось, что все в ней спят ─ и мать, и отец, и братишка с сестренкой; только все нет-нет, да кто-то застонет. Под впечатлением такой галлюцинации ему казалось, что лежал он на мягкой постели, что стало как-то теплее, голова как будто перестала кружиться, и он снова уснул.       Лучи августовского солнца ярко уже осветили внутренности хаты, когда он, разочарованный своей постелью, казавшейся мягкой, проснулся. Походив по хате, доел остатки хлеба и погруженный в тяжелые думы сел на полу. Вдруг, слышит, чьи-то шаги, а затем увидел садовника В-ского, на вопросы его, зачем Саша находился в пустой хате, ничего основательного ответить не получалось. Посмотрел он на Сашу как-то подозрительно и довольно грубо приказал следовать за ним к его барину. Дело в том, что в ту самую ночь, проведенную в хате, у В-ского из огорода похищены были разные овощи, и вот, при обнаружении Саши в хате, подозрение пало на него, как на человека, шатающегося безо всяких определенных занятий и взятого в необитаемом помещении. Хотя при нем ничего из краденного не оказалось, и он перед барином всячески божился, что нисколько не виновен во взводимом обвинении, но одно то, что взят в хате, в мнении барина подтверждало Сашину виновность, и он был арестован.       Долго садовник уговаривал Алексашку сознаться, но он остался при своем показании, и на все его оправдания и слезы не было обращено ни малейшего внимания. Его проводили в арестантскую, находившуюся при сборном доме в деревне, где он ночевал. Таким образом он сделался уже арестантом.       На следующий день препровожден был к полицейскому приставу, которому дал в показание то же, что и В-скому. Когда же пристав спросил его, чем и на какие средства питался по уходе от сестры до дня взятия его в пустой хате, то он, нисколько не стесняясь, рассказал все подробности скитальческой жизни и не преминул даже рассказать о похищении из церкви двух фуражек. Это обстоятельство пристав записал в протокол, который, по прочтении ему, был Сашей подписан, и так из ничего образовалось форменное дело. На третий день, как настоящий арестант, он получил пять копеек кормовых денег.       Став в глазах начальства преступником, его начали влачить по мытарствам: из одной полицейской части в другую, потом в полицию, из полиции к судебному следователю, таким образом мытарили его месяца три, что, при старых дореформенных судебных порядках, многим показалось слишком скромным, тогда как другие подследственные арестанты содержались при полиции по шесть, а то и восемь месяцев. Что он за это время претерпел, Боже! Сколько пришлось перенести насмешек за то, что добровольно сдался арестантом, сознавшись в своем поступке. В арестантских камерах народ был битком набит. Грязь, зловоние, спертый воздух и мириады паразитов ─ все это обитало в пропитанных вонью помещениях; а о жаре можно иметь понятие из того, что все арестанты днем сидели без рубашек… Из начальства же почему-то никто и никогда и глаз не показывал в этот ад. Отсутствие бани и чистого белья отзывалось на теле арестантов, которое у просидевших несколько месяцев всё покрывалось струпьями. Что испытывали эти несчастные люди, в числе коих был и Саша, можно безошибочно судить по следующему обстоятельству. Для истребления насекомых, арестантами придуман был самый простой, не хитрый, но довольно практичный способ. Так как уничтожать обыкновенным ручным способом вследствие громадного изобилия их совершенно было невозможно, то делалось так: на нарах расстилалась рубаха, или другая какая вещь, содержащая в себе известных насекомых; затем бралась бутылка из толстого стекла и обеими руками взад и вперед каталась по разостланному, отчего даже за стеной в смежной комнате можно было слышать беспрерывный треск…       Наконец показание его относительно фуражек подтвердилось; следствие было закончено, и его проводили в тюремный замок, для содержания в нем до решения дела судом. После того, что он вынес в арестантских камерах полиции, в тюрьме показалось все роскошью. Там чистое белье, каждую субботу баня, помещения тоже чистые, постель, а главное ─ сыт.       Переменой положения своего он вполне был доволен, так что когда спустя некоторое время вызвали его из тюремного замка в уездный суд и объявили приговор, которым он был признан виновным в краже и приговорен к полутора месяцам тюремного заключения, он даже загрустил, что так скоро придется расстаться с тюрьмой и опять голодать. Положим, что и всякий на его месте задумался бы, так как ему приходилось выходить из тюрьмы зимой, а у него вовсе не было ни одежды, ни копейки денег и решительно никакой надежды на помощь. Тюремная же жизнь во многом ему даже нравилась, и Саша подружился с некоторыми своими сверстниками. Встретил он одного довольно симпатичного дворянина, составлявшего резкий контраст от прочих кротостью своего характера и еще не опошлившегося, как другие ─ тот был учеником у одного ювелира и соблазнился какою-то вещичкой; Саша от души его полюбил и когда пришлось оставить тюрьму, то, прощаясь с ним, заплакал. Все же остальные малолетние преступники по нескольку раз сидели в тюрьме; эти-то ему и не нравились своим поведением. Их содержали в особой отведенной камере десятка полтора, и почти все, бывавшие уже несколько раз в тюрьме, один пред другим старались показать в совершенстве свое искусство: как залезть в окно, или карман, как сломать замок. Много лет спустя Саша вспоминал, как эти будущие насельники Сибири презирали и всячески издевались над своими сотоварищами, которые по неимению смелости и способности к совершению более видных краж занимались стягиванием с возов у приезжающих в Одессу чумаков свиток; за что также содержались в тюрьме, и таких обыкновенно называли хламидниками, что означало самое унизительное прозвище мелкого воришки.       У каждого недоростка было стремление замести знакомство со взрослыми арестантами, они гордились тем, что были знакомы со старыми арестантом, опытным с тюремной жизнью и, так сказать, специалистом известной отрасли преступления. В большом почете был, даже между взрослыми, некто Илья Чумной. Это был человек лет семидесяти, высокого роста; вообще телосложения атлетического, с большой лысиной на голове, настоящий малоросс, славившийся физической силой и замечательный тем, что много раз бегал из Сибири, куда был сослан за разбои и убийства. Взрослые арестанты называли его «батькой», а малолетние ─ «дидом». И действительно, «дид» этот, несмотря на его пожилые годы, наружностью своею вполне внушал к себе уважение, а подчас и страх. Многим он давал советы о том, как удобно совершить то или другое преступление; как выпутаться из дела; или где и как впутать в дело из личных расчетов ни в чем неповинных. Одним словом, Илья Чумной в одесской тюрьме был чем-то вроде профессора по части преподавания арестантских наук и все с большим вниманием его слушали, не смея ни в чем ему противоречить.       С большим интересом слушали его рассказы о сибирской жизни, бродягах, о том, как он сам несколько раз путешествовал из Сибири в Россию, как совершал убийства и дорогой всегда благополучно избегал преследований. Рассказывали, что он даже потерял счет своим жертвам.       Малолетние преступники хотя содержались и в отдельной камере, но могли свободно ходить и по камерам взрослых; на это начальство не обращало внимания, вот этого-то и все зло происходило. Да и начальство-то тюремное какое было! Смотритель был некто Троцкий (в последствии, слышал он много лет спустя, арестанты его зарезали), его еще немного боялись, а помощника его арестанты в глаза ругали и дразнили «Юрой», и это все проходило безнаказанно.       Наконец, настал день освобождения, казалось бы радостный, но на Сашу произведший удручающее впечатление. Он в этот день лишался теплого угла, пищи, одежды; на дворе трещал мороз, а он был почти нагой. Из тюремной конторы он подлежал отправке в полицию, но тут встретилось затруднение на счет того, как его отправить без одежды; вскоре оно было устранено: разыскали где-то рваную сермягу, опорки и два лоскута серого сукна для онучи. Одели и повели его два солдата с ружьями; из полиции же препровожден был в мещанскую управу, здесь прочитали ему нотацию: «как-де не стыдно воровать, лучше бы работал, чем в тюрьме сидеть» и т. п. и затем сказали: «ступай домой».       Слезы хлынули из глаз, и теперь, выводя эти строки на старой бумаге, он не в силах описать того положения, в котором находился в то время.       Долго бродить по улицам в мороз не позволял ему костюм. Куда деваться? Опять вернулся он мещанскую управу. Присутствующих уже никого не было, сидел лишь один сторож. Рассказал Саша сторожу свое безвыходное положение, и тот позволил переночевать у него, а потом провести у него же и день, спасибо еще ─ покормил. Сунулся было он к кому-то с предложением взять его в услужение, но когда тот узнал, что Саша только что был выпущен из тюрьмы, то отказался. Что ему оставалось делать? Пошел он по улицам. Дай, думает, не выпросить ли у кого чего-нибудь; но это оказалось безуспешным; он опять вернулся к тому же сторожу. Вот тут-то холодный и голодный, он сильно сожалел о том, что не в тюрьме, где так тепло, чисто и желудок сыт, и не мало позавидовал своим сверстникам, которые там остались. После таких размышлений он, с большой охотой, готов был опять попасть в тюрьму. Сторож посоветовал ему идти к сестре, но он никак не могу на это решиться. Во время его содержания в полиции он посылал к ней с просьбой дать хоть какую-нибудь рубашку, но она отказала.       Положение его с каждым днем становилось все хуже и хуже. Сторож в квартире ему отказал. День тот до вечера он совсем ничего не ел, да и в предыдущий съел небольшой лишь кусок черствого хлеба. Ночевать было негде, и он отправился вечером опять по улицам; заходил в какой-нибудь трактир, да и, погревшись, опять на улицу. Есть сильно хотелось, ноги устали, он озяб, а было уже поздно, приближалось время запирать трактиры, тогда и погреться будет негде, и остается одно ─ замерзнуть на дворе.       Под влиянием такого состояния решился он на новое преступление, как единственное средство чтобы попасть в тюрьму, и ночью был уже в арестантской, а затем опять в тюрьме. Следовательно, он был на свободе всего только четыре дня; но что это была за свобода? Он добровольно променял ее снова на тюрьму…       На этот раз ему пришлось дольше оставаться в тюрьме, так что и надоело; в особенности, когда наступило лето, то сильно не хотелось сидеть, так бы и вырвался на вольный свет. За это время он вполне познакомился с тюремной жизнью и освоился с окружавшими его порядками. Вдоволь наслышался разных рассказов оп подвигах преступной деятельности, о жизни ссыльных в Сибири, о том, как свободно там бродят, как сибиряки охотно принимают их к себе для работы, ка кв некоторых местах беглые заживаются по несколько лет и даже среди старожилов приобретают оседлость и живут семьями. Рассказами о Сибири он сильно заинтересовался, в особенности любил слушать о разных приключениях с бродягами вовремя их путешествий по сибирским дебрям; рассказывали, что сибиряки снабжают бродяг всем, что только необходимо, дают пищу, одежду и даже приют.       Вторично освободился из тюрьмы он в марте двумя годами после смерти родителей, и как-то вскоре удалось поступить к пирожнику. Служба его состояла в том, чтобы продавать в разноску по городу пирожки. Жалованья положено было три рубля в месяц, но ему никогда не приходилось получать их полностью; непонятно, но почему-то всегда был недочет в выручке, и хозяин высчитывал из его жалования; но, как бы то ни было, а у пирожника он прожил целое лето, и не видя толку в этой службе, бросил её.       Ему хотелось уехать куда-нибудь подальше, посмотреть белый свет. И он ухал в город Кишинёв. Там, за неимением лучшего места, удалось поступить в мастерскую колесника; он принял его в вид опыта и стал приучать сначала оболванивать спицы, а затем хотел и совсем принять к себе в ученье, но тут встретилось препятствие ─ у Саши не было паспорта, и он должен был колесника оставить.       Вскоре он был опять арестован, как бродяга, не имеющий письменного вида. Посадили в тюрьму, послали в Одессу запросить о его личности, в ожидании которого пришлось сидеть четыре месяца, а потому и препроводили этапным порядком на родину. За это время он еще больше ознакомился с арестантской жизнью. Теперь он знал так называемую пересыльную, этапную жизнь. Познакомился с порядками другой тюрьмы ─ Кишинёвской, где содержание было гораздо строже, чем в одесской. Хотя также всюду можно было видеть игру в карты, кости, ту же нравственную распущенность, присущую обитателям тюрем, только не было свободного курения табаку, да еще «Юры»; но за то смотритель слыл по тюрьме чем-то вроде дантиста.       Хотя курение в кишинёвской тюрьме было и запрещено, но курили все, но приобретение этого продукта сопровождалось некоторыми затруднениями; в Одессе же в этом отношении была полная свобода: говорили, что разрешение вызвано было гигиеническими условиями. Кишинёвская тюрьма осталась памятна ему еще двумя обстоятельствами. Во-первых, вода в тюрьму доставлялась на собственных плечах арестантов, для чего ежедневно отряжались несколько человек с ушатами, версты за две от тюрьмы к колодцу, и на каждого надевались ножные кандалы, несмотря на то что водоносов сопровождал военный караул.       Во-вторых, в день выхода его на этап, в цейхгаузе не оказалось его новых сапог, которые отобраны были при поступлении, а в замен ем дали ветхие, рваные, которые даже не налезали ему на ноги; он, разумеется, не брал их и требовал свои, но ему пригрозили смотрителем, заставили взять и обули в казённые коты. Выйдя за ворота тюрьмы, он швырнул их в самые вороты, так сапоги там и остались.       По прибытии в Одессу его освободили, и он поступил на лаковый завод. Тут зажил было хорошо, и ему понравилась работы на этом заводе, на котором он прожил целое лето. Но вдруг, к его несчастью, подвернулся совершенно неожиданный случай. Полиции вздумалось проверить, все ли рабочие на заводе имеют письменные виды, а у Саши-то его и не было; и вот, опять неизбежный арест; опять арестантская, а затем препровождение за конвоем в мещанскую управу, где, конечно, освободили. Но тут опять новая беда: он до этого времени не знал, что и одесским мещанам нужно иметь письменные виды, и когда обратился в управу с просьбой о выдаче такового, то ему объявили, что за покойным отцом и за ним накопилось податной недоимки около семидесяти рублей и, что до уплаты этой недоимки просимого письменного вида выдать нельзя.       После всех этих неудач он совершенно озлобился. Поступить на порядочное место без билета было нельзя, а потому поневоле пришлось шататься по фабрикам и заводам в качестве поденного рабочего. Все это ему надоело. Кто-то посоветовал поступить в военную службу, и то, подумал он, правда: чем так болтаться, будет лучше служить в солдатах. Как раз был набор, и он подал об этом прошение старшине мещанской управы Недоумову. Он был в полной уверенности, что в этом не откажут, так и готовился в солдаты, но на эту просьбу получил тоже отказ, сказали: «молод».       Между тем у него все более и более усиливалось стремление к путешествию, молодая душа так и рвалась куда-то вдаль. Над этим он не мало задумывался и сам себя спрашивал: куда идти? Да и с чем? При таких размышлениях начал он подводить итоги всем своим неудачам и пришел к тому заключению, что никогда не выпутаться ему из безвыходного положения, потому что достать такую сумму денег на уплату недоимки он считал для себя делом совершенно невозможным. Да и на самом деле, где он мог достать семьдесят рублей? Эта задача в его тогдашнем положении хоть кого могла поставить в тупик. А не уплатить недоимки ─ значит никогда не иметь паспорта и, следовательно, всегда нужно быть бродягой. Нет, сказал он сам себе: во что бы то ни стало, а нужно как-нибудь избавиться от этой жалкой жизненной обстановки. Но как избавится? Вспомнил он про вольную жизнь в Сибири, о которой рассказывали в тюрьме бродяги, и, сопоставив с настоящим своим положением, убедился, что там, вероятно, свободнее живется, чем здесь. Там, если правда, бродяги по несколько лет живут на одном месте и не имеют никакой надобности в паспортах; а он, в родном своем городе, не имел права жить без паспорта и находился в положении хуже сибирского бродяги, ─ думал Саша. Он был готов отправиться в Сибирь, но как туда добраться? Слишком далеко; а ради этого делать преступление он не хотел. Как ни ломал голову об улучшении своего положения, но ничего не мог придумать. Мысль о путешествии по случаю зимнего времени должна была отойти на задний план.       Поденные работы ему надоели: сегодня здесь, а завтра в другом месте. Ему хотелось найти какое-нибудь одно, постоянное занятие, на определенном месте. Вот он и попал верст двенадцать за город к управляющему дачей Недоумова, не то в качестве работника, не то приказчика над рабочими. Он вел разные записи, счеты, копал землю и делал все, что попадало под руку. Жалование положено было пять рублей в месяц и готовое содержание. А на требование паспорта он объяснил, что может взять, как только представится случай быть в городе; но умолчал о том, что с него требуют уплаты недоимки. Прошло два месяца, а паспорта все нет. Наконец, хозяин отправил его с прочими в город с сеном и при это наказал непременно получить паспорт. Тут только Саша открылся ему о препятствиях к выдаче паспорта. Выслушав его, было посоветовано уплатить десять рублей, а затем обязаться ежемесячно уплачивать хоть по три рубля с тем, чтобы выдали паспорт.       Совет-то был дельный и на таких условиях, пожалуй бы и выдали паспорт, но ему стало сильно жаль отдавать десять рублей, заработанных в течение двух месяцев, к тому же, необходимо было купить сапоги. Вот он и придумал такой фокус. Зашел в город в казначейство, купил один лист гербовой бумаги в двадцать копеек; потом отправился в трактир, потребовал себе чаю и попросил подать чернильницу с пером; форма же билетов, выдаваемых мещанам на жительство, несколько была ему известна, он видел их; ну, и настрочил себе билет на гербовой бумаге, расчеркнулся за членов управы, проставил где следует номера, только печати не было; ну, думает, не обратят внимания. Сложил вчетверо, спрятал в карман и, управившись с делами, уехал на дачу к своему хозяину, которому и вручил собственной фабрикации билет. Тот посмотрел, также свернул и положил куда-то, тем дело и кончилось.       Но вскоре пришлось ему разочароваться в своей удаче, которая приняла обратную сторону и благодаря какой-то счастливой случайности, без тех неприятных последствий, которые бы следовало ожидать.       Спустя несколько дней призвал его хозяин к себе. Входит Саша в комнату ─ кроме барина никого нет. Смотрит: в руках у него сложенный четверо лист белой бумаги, при виде которого сердце у него так и ёкнуло: «знает кошка, чье мясо съела».       Довольно мягким тоном он спросил: это ты писал? Нисколько не колеблясь, он ответил ему утвердительно. После некоторых еще вопросов, касавшихся этого предмета, хозяин взял билет и при Саше бросил в топившуюся тут же печку. Потом отсчитал причитавшиеся деньги за службу и, отдавая, сказал: «Ступай с богом и так больше не делай, а то в тюрьму попадешь».       О причинах его расчета никто из рабочих так и не знал, а сам Саша никому ничего не объяснил. Растроганный добродушным поступком хозяина, со слезами на глазах он ушел в город.       Прошла зима и наступило лето, а в его жизни перемен к лучшему не было. Жил он постоянно особняком, ни с кем не имел ни товарищества, ни знакомства; всегда ходил угрюмый, задумчивый; не с кем было поделиться своим горем, а если кто и навязывался в товарищи, то он сам такого отталкивал, вообще всех чуждался, стараясь быть всегда в уединении, и только все мечтал о том, чтобы уйти куда-нибудь далеко, далеко… Квартиру он имел дешевенькую, на краю города, работал тоже по фабрикам и заводам поденно. Раз ли ему не понравилась работа на газовом заводе, так что даже не доработал дня, бросил, отказавшись и от платы. Больше же всего любил работать на епархиальном воскобелильном заводе. Там работа чистая, да и обращения с рабочими были более гуманные, нежели в прочих заводах. Заведующий этим заводом был иеромонах Макарий, умерший в скором времени.       За большим достатком он не гнался; бывало, если имел немного деньжонок, достаточных для содержания на несколько дней, то и вовсе не ходил на работу. Любил он в свободное время читать, но книг не было; в особенности нравились ему стихи, так что даже принимался было сам писать их, и как-то однажды изобразил свою горькую долю на малороссийском языке, сравнивая себя с одинокой полевой былинкой. А мысль о путешествии все-таки его не покидала.       Под влиянием таких мыслей он решил бросить Одессу навсегда. Собрав свои пожитки, что оказалось лишнее продал, и, запасшись провизией, отправился пешком вдоль по столбовой, сам не зная, куда ведет дорога.       Днем он шел, а к ночи сворачивал с дороги в сторону и ночевал под открытым небом, не нуждаясь в квартире, так как был июнь месяц. Через несколько дней он пришел в город Николаев, потом направил стопы свои дальше и таким путем добрался до Херсона.       Тут он нашел возможным продать еще кое-что из одежды, разумеется, за самую ничтожную цену.       Однажды, будучи на пристани, он увидел, что отправляется пароход в город Алешки, отстоящий от Херсона, кажется, в восемнадцати верстах и что проехать туда на пароходе стоило всего несколько копеек; взял он билет и отправился.       Алешки ─ небольшой городок, и появление в нем свежего человека сейчас же обращает на себя внимание. Так случилось и с Сашей. Все на него заглядывались, и почти каждый провожал глазами, куда он отправится. Больно уж ему это не понравилось, вот и ушел он от любопытных глаз за город, где и переночевал.       Прошлявшись по городу несколько дней, он был арестован и отправлен в Херсонскую тюрьму.