Гайд по Темному дворецкому: эссе, теории, разборы

Я — фальшивка, аберрация. Я — невозможный человек. Моя личность поверхностна и бесформенна, я глубоко и устойчиво бессердечен. Совесть, жалость, надежды исчезли давным-давно (вероятно, в Гарварде), если вообще когда-нибудь существовали. Границы переходить больше не надо. Я превзошел все неконтролируемое и безумное, порочное и злое, все увечья, которые я нанес, и собственное полное безразличие. Хотя я по-прежнему придерживаюсь одной суровой истины: никто не спасется, ничто не искупит. И все же на мне нет вины. Каждая модель человеческого поведения предполагает какое-то обоснование. Разве зло — это мы? Или наши поступки? Я испытываю постоянную острую боль, и не надеюсь на лучший мир, ни для кого. На самом деле мне хочется передать мою боль другим. Я хочу, чтобы никто не избежал ее. Но даже признавшись в этом — а я делал это бесчисленное количество раз, после практически каждого содеянного мной поступка, — взглянув в лицо этой правде, я не чувствую катарсис. Я не могу узнать себя лучше, и из моего повествования нельзя понять что-то новое. Не надо было рассказывать вам об этом. Это признание не означает ровным счетом ничего…       Это финал «Американского психопата» Брета Эллиса. Именно этот последний монолог подтолкнул меня к написанию психологического портрета безымянного дьявола раньше, чем нужно: изначально предполагалось, что я разберу нашего маленького главного героя. Личность демона пугает, изначально харизматичный подонок с каждой веткой сюжета все больше теряет свои романтизированные черты, и я никогда не смогу передать вам через текст, насколько сильно мое желание увидеть чудовище. Настоящее чудовище, не романтизированного «грустного парня».       Не знаю, как так получается, что в современном искусстве образ хладнокровного убийцы не вызывает более ничего, кроме вздохов влюбленности или кривой усмешки. Сытое современное общество потеряло страх. На сегодняшний день создание очередного Эдварда Каллена побуждает лишь закатить глаза, в то время как нестандартным образом снова стало чудовище-антагонист. И каково было мое счастье, когда в арке Зеленой ведьмы я обнаружила, что терпеливый мальчик с челкой во фраке не раздумывает и секунды, прежде чем убить нашего главного героя. Никакого интереса, никакого сочувствия, никакого оправдания себе и ему. Я ждала этого.       Думаю, мое отношение к демону понятно. Налицо классический психопат, то бишь нарцисс и социопат одновременно, дух травмированный и ущемленный. Я не стану рассуждать в стиле Нила Геймана и приписывать демону черты обиженного подростка, однако, если мы на секунду представим, что не знаем о его происхождении и наблюдаем за действиями молодого человека, то нам открывается специфическая картина. Прежде чем продолжать, следует обмолвиться, что любой персонаж в системе произведения — всегда человек, даже если он тапок или Безликий. Симба — маленький мальчик, подсвечник Люмьер — экстравертивный добродушный мужчина средних лет и так далее. Внешний вид не отражает суть героя и его поступков, как добавление любого животного в сюжет не перестает делать его собакой.       Итак, мы говорим о человеке по имени Себастьян Михаэлис, приблизительно тридцати лет от роду, имеющего высшее образование на уровне старшего преподавателя, владеющего иностранными языками и работающего на маленького мальчика. Последнее сразу выбивается, оно, по человеческой логике, странно и для человека, и для высшего существа. Он имеет неограниченные либо значительно превосходящие нынешнее положение возможности, но служит ребенку оружием, рабом и игрушкой. Это первый конфликт существования Себастьяна.       Дальше. Себастьян служит по договору, условия которого по большей части составляет он. Да, мы можем сколь угодно твердить, что по закону в оформлении гражданско-правового акта мы и банк равны, но на деле никто не идет в офис Тинькофф со своими предложениями по процентной ставке. Надеюсь, понятно объяснила. Так вот, договор между Сиэлем и Себастьяном нисколько не равен, демон пришел к загнанному и травмированному ребенку с целью отжать душу, у Сиэля никогда не было выбора, это абсолютная иллюзия. Сомневаюсь, что вы предложите маленькому мальчику умереть во имя справедливости. Таким образом, Сиэль по сей сюжетный момент является абсолютной жертвой обстоятельств. И второй конфликт заключается в том, почему Себастьян, давно имея возможность отобрать у ребенка конфетку, простите мой каламбур, продолжает играть в эти смешные до ужаса лондонские перипетии. Вы можете сказать, что Сиэль способен конкурировать с Себастьяном по уровню хитровыделанности, а я вам отвечу, что нет и никогда этого не было. Подробнее о Сиэле в следующей статье.       И третий конфликт, а точнее тайна — его происхождение. Он может оказаться совершенно разным персонажем в зависимости от того, кто он на самом деле. Бесчеловечный дух, паразитирующий на людях? Тогда мы говорим не о персонаже, а об объекте, явлении или даже катастрофе, ведь у него есть уровень урона, четкая цель и место действия. Его нельзя переменить, с ним можно лишь считаться. Вы скажете «нет, он заблудшая душа» или как там относятся к демонам в авраамической идеологии. Я скажу «согласна», и спрошу: а разве тогда он не просто человек со своими слабостями и проблемами? На моменте, где вы выберете воспринимать его настоящим персонажем с чувствами и мыслями, мы утонем в глубине рекурсий и проблем, которые эта позиция вызывает.       Промежуточный итог: он всесильное существо, намеренно выбравшее трудности, он идет на уступки мальчишке и он, вероятно, чувствующий человек. Прыгаем в нору.       То ли колодец был очень глубок, то ли падала Алиса очень медленно, только успела она подумать и разглядеть все, что было на стенах колодца: тут ей и шкафы с эмпатией, запертые на все замки мира, так крепко, что о том, что там эмпатия, она успела лишь краешком взгляда прочесть… а может, там и другое слово было написано; тут и замурованные в стену собственные чувства, уже мертвые и испепеленные; тут и баночки с невероятной любовью к эстетике и демонстративности, вываренной в сахаре, призванные не показать, а наоборот — спрятать на виду; тут и абсолютная, болезненная безжалостность к себе, превратившаяся в безжалостность к другим, падающая топором на глубокое, темное дно колодца.       В чем проявляется его психопатичность? Как по учебнику. Патологический уж на сковородке, такой, что двумя вилками не поймаешь; невероятный лицемер и лицедей, нет ни эмоций, ни глубины; манипулятор и газлайтер — в свое время я была уверена, что никогда Клоду бы не удалось провернуть трюк с наркотиками и психбольницей, но как же чертовски эта роль подходила Себастьяну. Яна права, такой как он, действительно мягко стелет. Вот только во имя его протагонистичности она часто упускает вторую часть поговорки. Садист невероятный, мог бы детский сад карандашом до смерти забить. И, самая главная психопатическая черта на слиянии двух расстройств: свои преступления он делает красиво. Ведь убить кирпичом аристократа в подворотне может и малообразованный алкоголик Тед, а Себастьян, согласитесь, тот, кто убьет его невидимым ядом на глазах у публики, у тех, кто готов увидеть, перепугаться и восхититься.       Мы, в отличие от Алисы, не можем упасть на дно колодца и увидеть причины, почему Себастьян такой. Мы можем сочинять, предполагать и прочее, но раскрытие тайны, к сожалению, лишит его той загадочности и грандиозности, как нас разочаровывает нахождение очередного невротичного убийцы в конце посредственного детектива. У меня есть две версии, способные решить тройной конфликт персонажа безымянного демона.       Первая простая и укладывается в него как в объект-явление. Психопаты испытывают невероятную тягу к насилию и особенно к насилию над слабыми. Почему так, мы условились, что не знаем. Мы уже выяснили, что Сиэль явно не тот сильный и высокомерный герой, которым себя представляет, и в таком случае от Себастьяна следует ожидать только невероятно жестокой подлости к концу тайтла, которая превратит «Темного Дворецкого» в одну большую новеллу о мучениях ребенка в руках сильного и малодушного ублюдка. Произошло призвание авторов ангста, я надеюсь на вас.       Вторая версия импонирует мне как сильная ветка развития, которая потребует от вас усилий и любви к герою. Подсознательная тяга к «излечению», если можно так выразиться. По многим вопросам демон наступает себе на горло в ходе действа, но тут главное учесть, что он никогда не признает своего желания стать нормальным. Так как его недуг строго эго-синтонный, он способен спасаться от самоанализа лишь отрицанием проблем и чувств. Этим можно объяснить его периодическое милосердие и интерес к ходу мыслей. Увы, это не спасает нас от потребительского отношения Себастьяна к Сиэлю. Видно, что он воспитывает мальчика похожим на себя, берет изначально изломанную базу, на которой строит свои убеждения и даже дрессирует его, наказывая за «неверные» выборы. Я бы сказала, что он мог воспроизводить на ребенке собственные сценарии, пытаясь понять, что произошло и когда Себастьян стал тем, кем стал.       Также Брет Эллис показал нам главную проблему психопата: он так и не остался наказан, он остался пуст, не нашлось свидетеля его триумфу. Я могла бы предположить, что то же и произошло с Себастьяном когда-то, это можно вывести из его реплик о том, как ему «надоело» жить по-старому, что он отныне экспериментирует. Я бы сказала, что история Себастьяна таким, каким мы знаем его, началась там, где закончилась история американского психопата. Поэтому я начала статью с последних строк книги.