Русские каникулы

К пирсу подъехали шумно, выгружались с шутками, смехом, хохмами. Когда поднялись на борт, Татьяна, жена Евгения Кузнецова, приветливо пригласила вновь прибывших в салон, тут подоспел и сам хозяин. Яхта была не великих размеров, как раз на хозяев плюс небольшая компания. В салоне уже были несколько человек — гости сегодняшнего вечера. Алиса и Диана, которая тоже ничтоже сумняшеся приклеилась «на хвост» компании Северовых с Андреем и Генри, прошли к креслам. После бурных происшествий на «Дрэг-Битве» Алиса все еще была замкнута. Как Генри ни пытался ее расшевелить, ему это не удалось. Остаток мероприятия он просидел, разрываясь между нескончаемой болтовней Дианы и излишне спокойным видом Алисы, который не могли пробить никакие его изящные словесные упражнения. Пытаясь вовлечь ее в разговор, Генри спросил после очередной реплики Дианы: «А вы как считаете, Алиса?» на что получил весьма холодный ответ: «Никак не считаю. И вообще. Я считаю только на работе, а сейчас я в отпуске». На самом деле Алиса так болезненно воспринимала их милую беседу, Генри и Дианы, что, только сжав зубы, могла превозмогать неприятные ощущения, толкавшиеся внутри нее. Она ругала себя на чем свет стоит за то, что поддалась моменту, растаяла и раскисла, и вот, пожалуйста, получи, фашист, гранату! Она в очередной раз увещевала себя, дескать, Диане нужно выйти замуж, а она, Алиса, ни в какой замуж не собирается, не нужно ей это дело совершенно! Это она себя так уговаривала. А подлючая мыслишка из темного уголка все нашептывала, причем такие нелицеприятные вещи об ее умственных способностях, типа «Ну и балда же, ты, подруга!», что Алисе никак не удавалось успокоиться, наконец, и послать все подальше. Генри же в который раз себя спрашивал, не приснилось ли ему их такое нежное объятие, в самом ли деле недавно, буквально вот-вот, в его руках таяла эта милая девушка, и от этого практически не помнил, кто же все-таки победил сегодня в этой «Дрэгг-Битве», которую он просмотрел от начала и до конца. Татьяна быстренько всех перезнакомила, отдельно представила присутствующим «заморского гостя», перемешала всех своих гостей, в общем, завела пружину вечеринки и со спокойной совестью завладела Алисой и увела ее любоваться полотном Алексея Познеева. Генри, проводив взглядом ту, ради которой он собственно и был здесь, с тяжелым вздохом и бокалом вина отправился на верхнюю палубу. Яхта тихонько двигалась по спокойной глади залива, изредка покрикивая нежным голоском на проплывающие мимо суденышки. Вечерний ветерок шевелил непокорные кудри молодого человека, и мир постепенно приобретал краски, утерянные было после всех сегодняшних неувязок и недопониманий. В его буйных мечтах Алиса тихонько подошла сзади и, положив руку ему на плечо, прижалась к его боку. Потом подняла на него глаза и посмотрела тем же нежным призывным взглядом, от которого он немножко сошел с ума там, на трибунах, и, потеряв голову, прижался к ее губам. Уже знакомая жаркая волна вернулась, и он едва не свалился с палубы от неожиданности, услышав за спиной возглас. Повернувшись, он испытал ужасное разочарование, потому что это не была девушка из его мечтаний. Это была вездесущая Диана, которая вновь решила испытывать на нем свои словесные упражнения. Если бы она только знала, как были знакомы ему все эти ужимки и прыжки! И так же ненавистны. Если бы она только знала, как она похожа на Кэрол именно этими манерами великосветской дамы с глазами-счетчиком, в зрачках которых едва слышно щелкали цифры оценки его, как мужчины, его, как денежной составляющей, его, как человека, способного, или неспособного на подвиги во имя женщины. Да и ожидание этих мифических подвигов тоже щелкало в этих глазах. Причем подвиги должны были быть одними и теми же: всеми силами добиться расположения прекрасной девы, положить жизнь на алтарь исполнения всех ее желаний и капризов, на меньшее данная дева ни за что не согласна. И он вдруг почувствовал, как на него наваливается все та же лондонская смертельная усталость, от которой он так здорово избавился в эти последние несколько дней, избавившись заодно и от бессонницы. Вся его душа протестовала против возврата в это ненавистное ему состояние вечно оцениваемого и препарируемого существа, эдакого подопытного кролика, и он едва удерживал себя в рамках приличия. И чтобы окончательно не потерять контроль над собой он спросил, причем, видимо, прямо посредине пламенной речи, которую произносила в этот момент Диана: — А вы давно знакомы с Алисой? Диана поперхнулась и с легкой обидой посмотрела на него: дескать, ты уж совсем с ума сошел, я тебе про Фому, а ты мне про Ерему! Но на вопрос, тем не менее, ответила: — Мы знакомы с восьмого класса, уже лет… четырнадцать. Ого, как много оказывается! Так о чем мы говорили? — и она продолжила свою великосветскую болтовню, от которой у Генри прямо зубы свело. И он, вновь улетев в заоблачные дали мыслей об Алисе, вдруг опять спросил абсолютно невпопад: — А давно она рассталась с Игорем? Диана опять посмотрела на него с некоторой обидой, потом в глазах ее мелькнула искра догадки, и она удовлетворенно резюмировала: — Та-ак! У нас оказывается сегодня вечер, посвященный Алисе Северовой! А я-то распинаюсь! У них оказывается любо-овь! Чего раньше-то молчал, сэр Генри? Мог бы не обнадеживать бедную девушку, а то я уже насчет тебя кучу планов настроила. И эта тоже хороша, Зоя Космодемьянская! Спросила ведь, как человека: есть у вас отношения или нет? Но куда там! Мы гордые, черт возьми, мы на прямые вопросы ответов не даем, мы предпочитаем подруг в неловкое положение загонять своим молчанием! Ну, чего молчишь-то? — с легким раздражением обратилась она к Генри, который оторопело слушал ее проникновенную речь и смог только произнести: — Как-кая Зоя Космо… демьянская? — Которая радистка Кэт, блин! — сердито брякнула Диана и продолжала сокрушаться. — Нет, ну надо же — так проколоться! Англичанин, сэр, готовенький, и ехать никуда не надо, искать не нужно! Вот он, на блюдечке, так нет же! Угораздило его влюбиться! Как я раньше-то не поняла, что не к добру все эти их нежные рукопожатия! Понадеялась на себя, как всегда! Ну что вы молчите? Я на него полдня угрохала — и зря! А он молчит! Генри наклонил голову и исподлобья посмотрел на свою разгневанную собеседницу: — Вы знаете, Диана, я, честно говоря, мало что понял из вашей сумбурной речи, но главное, кажется, уловил. Вы имели на меня какие-то виды? Та фыркнула: — Какие-то? Ничего себе — какие-то! Да вполне определенные виды. Так все, хватит, я и так тут с вами задержалась. Еще Алиса увидит нас вместе — расстроится. Но только, дорогой сэр, вы несколько не в ту сторону направили свои притязания! Алиса у нас девушка серьезная, ей одного подлеца хватило за глаза. Двое — это уже перебор, так что если в планах поматросить и бросить, лучше крути отсюда педали, пока… Ммм, ну в общем не нужно вам встречаться в таком случае. Генри, пытаясь продраться сквозь заросли идиоматических и образных выражений, с трудом, но все же понял главное и склонил голову в вежливом поклоне: — Благодарю вас, Диана, за ценные сведения. Я их непременно учту, когда буду решать вопрос о нашей дальнейшей судьбе с Алисой. — Вы не поняли, Генри! С ней просто так нельзя, слышите?! — Это меня радует! — и, оставив девушку, все еще ворчавшую под нос возмущенные реплики, он отправился на поиски Алисы. Но в салоне ее не было. Генри подождал какое-то время и, вновь не обнаружив девушки, подошел к Димке, который был чем-то здорово недоволен. — Дима, ты не знаешь, где я могу найти Алису? Тот раздраженно дернул плечом: — Да нигде ты ее не можешь найти. Пока ты там, на палубе шуры — муры разводил с Дианкой, уехала Алиса. — Шуры — муры? — Ну, амуры крутил, не все ли равно. — Подожди, Дим, — нахмурился Генри, — я ни каких амуров не крутил. Мы говорили с Дианой об Алисе. Тот фыркнул: — Нашел, с кем говорить! В ответ Генри тоже вспылил: — А с кем мне прикажешь разговаривать о ней? С тобой я пытался говорить. Ты накричал на меня, наговорил кучу гадостей и запретил даже мечтать о ней, так? Дима нехотя кивнул. — Так какого дьявола ты мне сейчас заявляешь, что я в чем-то виноват!!! — и Генри выругался так длинно и витиевато, что Дима, открыв рот, еле выговорил: — Переведи! — потом, под сердитым взглядом Генри спохватившись, поправился, — то есть, запиши, я это выучу непременно. Буду поражать воображение друзей. Ладно, не грузись, сейчас найдем нашу беглянку, — и, вытащив телефон, начал набирать знакомый номер. — Алло, Алис, а ты где? А то мы тут с Генри волнуемся?… Понял. Грубо… Пока… Ругается, — задумчиво сообщил он хмурому англичанину, потом добавил: — Ну, ладно — ты! Твое взросление в трущобах Лондона было недоступно моему вниманию, но откуда Алиска нахваталась таких слов — это мне абсолютно непонятно!

***

Алиса со злостью захлопнула крышку телефона и едва сдержалась, чтобы не шарахнуть его об асфальт. «Ах, мы с Генриком так волнуемся, так волнуемся!!!» — мысленно передразнила она своего братца, который свалил ей на голову этого чертова англичанина, а теперь — ах! — волнуется. В голове опять пронесся сегодняшний такой отвратительный вечер. …Алиса с удовольствием разглядывала чудную работу Познеева «Вечер», которую ей показала Татьяна. Дед любил этого художника и был с ним знаком и очень дружен. Познеевы частенько выбирались к деду за город, и тогда заводили пироги, раздували старый заслуженный самовар, а на террасе до поздней ночи горела лампа в хороводе мотыльков. И разговоры, ах, какие велись разговоры! Алиса сидела всегда с горящими глазами и открытым ртом на этих посиделках, а загнать ее в дом было просто неосуществимым делом, да мама потом уже и не пыталась отправить ее в кровать. И сейчас, когда она смотрела на «Вечер», вдруг ей показалось, что все вернулось, что дед жив, и что они с бабушкой уже заждались ее за городом, а она все занята какими-то дурацкими ненужными делами, вместо того, чтобы бежать, ехать, мчаться туда, в этот дом с лампой на террасе в хороводе мотыльков… Татьяна, заметив странно покрасневшие глаза Алисы, приобняла девушку и даже посмеялась, «какая девочка-то у нас нежная!» и тут же утащила ее из каюты. Алиса в ответ, стряхнув наваждение, так некстати нахлынувшее, тоже улыбнулась и, зайдя следом в салон, огляделась. Тут липкие гадкие щупальца тревоги вновь выползли из дальних уголков и стали тяжело и противно ворочаться в животе: ни Генри, ни Дианы здесь не было. Алиса снова обвела взглядом присутствующих, помахала рукой Димке, улыбнулась Андрею, ответила на вопрос Евгения по поводу впечатления от «Вечера», а сама невольно все искала и искала, хотя все уже было понятно. Димка, видимо, заметил ее рассеянный взгляд, который она время от времени бросала вокруг, и невольно украдкой глянул на лестницу, ведущую на верхнюю палубу. Алиса, немедленно все поняв, короткими галсами стала передвигаться туда, хотя все в ней вопило и орало, чтобы она не смела делать глупостей, но какой-то чертик внутри стал тоже подзуживать: «Давай, сходи, полюбуйся и успокойся!» Она даже нехотя удивилась, какой гадости только нет у нее внутри: и щупальца, и чертики — кунсткамера какая-то, честное слово! Когда она все же вскарабкалась по лестнице, то тут же поняла, что эпитет «дура», которым она себя тут же поименовала, самый, пожалуй, мягкий из возможных. Генри стоял спиной к ней, опершись о перила ограждения, а рядом, практически повиснув на его правой руке, стояла Диана. И они весьма мило ворковали. По-видимому, план захвата был близок к своему осуществлению. В грудь ударилась целая сковородка обиды. Именно так она представлялась Алисе: плоская, круглая на длинной ручке, и с размаху летит прямо в нее. Алису как ветром сдуло с лестницы, и она подошла к Татьяне: — Танюша, милая, прости меня, я совсем забыла, мне очень срочно нужно уехать. Нельзя никак это сделать? Татьяна огорченно вздохнула и пообещала помочь. Потом Алиса незаметно для гостей выскользнула из салона, расцеловала Татьяну и, еще раз десять попросив прощения, прыгнула в лодку, которая бултыхалась возле яхты для всякого пожарного случая. Молодой человек Коля доставил ее на причал в лучшем виде, помог выбраться на берег и, отсалютовав, отправился в обратное путешествие. А Алиса, едва сдерживая слезы огорчения и обиды, поплелась на стоянку такси. Но потом, представив, как она заявится в одинокую пустую квартиру, резко передумала и решила прогуляться по набережной, благо вечер был на удивление хорош. Она прошлась по узорчатой разноцветной дорожке из брусчатки, потом вскарабкалась по лестнице и вышла на оживленный бульвар. Нарядные люди, дети, парочки, собаки — все куда-то шли, расслабленные, счастливые и вполне довольные жизнью, и Алиса постепенно среди шумной толпы гуляющих тоже стала оттаивать, обида словно вымывалась из ее души легким вечерним бризом, тянущим от реки. Потом, вдоволь набродившись, несколько успокоившись, она перешла с набережной на улицу и встала на тротуаре, пережидая парочку машин, которые видимо тоже были заражены этой леностью выходного летнего дня. Алиса ступила на тротуар, и тут, едва не сбив ее с ног и перепугав, отчего она неловко шлепнулась на бордюр, рядом пронесся мотоциклист, потом, затормозив, вернулся назад и, стащив шлем, наклонился к девушке, протягивая руку: — Ушиблись? Что же вы, девушка, на дорогу-то не смотрите? — и белозубо улыбнулся. Алиса мигом вспылила, а слезы тут как тут — вернулись и закипели в глазах: — Вы что, совсем с ума посходили! Чего вы носитесь здесь, как угорелый? Господи, да что же за день такой сегодня! Парень спрыгнул со своего мотоцикла и, опустившись на корточки, встревожено заглянул ей в глаза: — Ну что же вы, ну не огорчайтесь, пожалуйста. Хотите, я вас домой отвезу? Давайте-ка, во-от так, замечательно! Алиса, опершись на его руку, поднялась, хотя и не без труда и посмотрела на своего обидчика: парень был на полголовы выше, сероглазый, загорелый, коренастый и смотрел на нее так участливо, что Алиса тут же нахмурилась. Пожалел он ее, гляди-ка, вот пусть теперь и в самом деле везет домой, раз едва не переехал своим мотоциклищем. Потом кое-как, покряхтывая и постанывая, она уселась на заднее сиденье, парень водрузил ей на голову шлем, велел держаться покрепче и, спросив адрес, крутанул ручку газа. Домчал он ее до дома довольно быстро. А когда она с трудом спрыгнула с его железного коника, буркнув «Спасибо», неожиданно придержал ее за руку и, широко улыбаясь, спросил: — Может, хоть скажете, как вас зовут? Не можем же мы вот так просто расстаться! Алиса уставилась на него, пораженная таким веселым нахальством, и, скорее от неожиданности, пролепетала: — Алиса… — А я — Иван, очень приятно! Вы уж простите меня за наезд, я, правда, не хотел, вы так быстро появились. Алиса возмущенно дернула головой: — Ничего и не быстро, смотреть нужно, как следует! — и, отвернувшись, поковыляла к двери, а нахальный мотоциклист спросил: — А, может, телефончик дадите? Должен же я справиться о вашем здоровье! Алиса укоризненно глянула на него через плечо: — Ну, вы уж совсем, — и она постучала согнутым пальцем по лбу. — Езжайте и — поаккуратнее с пешеходами. Но тот не унимался: — Может, в аптеку нужно сгонять? Должен же я хоть как-то себя реабилитировать в ваших глазах! Алиса резко повернулась к Ивану, неожиданно ее осенила мысль: — Слушайте, отвезите-ка меня в одно местечко. — В травмпункт, что ли? — Почти! Это здесь рядом, — и Алиса назвала новый адрес. Она вдруг поняла, что никак не может сейчас остаться в своей квартире, и решила ехать в студию деда. В голове шевельнулись воспоминания о «Вечере», и знакомый холодок пробежался по позвоночнику, так с ней бывало, когда вдруг обуревало желание порисовать. Тем более, что, лучше она посидит за мольбертом, или поразглядывает свои старые работы, чем будет сидеть и ждать, когда вернется Дима и, скорее всего, один… Она сердито качнула головой, пытаясь отогнать дурацкие мысли, и снова вскарабкалась на мотоцикл. Возле дома, где располагалась студия, она уже ловчее спрыгнула с сиденья и, махнув Ивану, поднялась по лестнице, но от того не так-то просто было отделаться: — Алиса, ну теперь-то я заслужил ваш телефончик. Все явки и адреса ваши я уже знаю, так что дело за малым! Алиса покачала головой и взмахнула рукой: — На этот раз уж точно — все! Поезжайте. — Ну тогда до свидания! — Нет уж, спасибо, никаких свиданий! У меня столько здоровья нет падать под ваши колеса. Одного раза мне было вполне достаточно. — Знаете, Алиса, я человек настойчивый! — По-моему, вы человек назойливый да к тому же и невнимательный водитель. Всё, закончим на этом, — и она, нажав код домофона, зашла в подъезд. Войдя в квартиру, занимавшую два верхних этажа и переоборудованную под студию, с огромными четырехметровыми окнами, Алиса сбросила сандалии и пошевелила освобожденными пальцами ног. Потом прошла по коридору, по пути провела пальцем по книжной полочке и, обнаружив пыль, покачала головой: совсем разленилась, уже недели три здесь не появлялась, запустила все хозяйство. Но сейчас ей совсем не хотелось брать в руки тряпку, а хотелось… Ну да, холодок, не переставая, пощипывал ей затылок и гладил спину. Она подошла к шкафчику, набитому доверху банками, тюбиками с краской, кистями, углем, бумагой, подрамниками, — короче, всякими художественными штуками, и, порывшись на полках, достала коробку с акварелью. Потом, поразмыслив, затолкала эту коробку обратно и вместо нее раскопала другую коробочку, поменьше, в которой перекатывались угольные карандаши. «Да, это именно то, что нужно. То, что нужно…». И она, пошуровав в углу среди рулонов и папок с бумагой, вытащила небольшой шероховатый лист и приколола его к мольберту. Потом настроила свет, поскольку в квартиру уже вползали вечерние сумерки. Затем вытащила из тяжелого кованого сундука, который однажды откуда-то притащил Димка и подарил деду, свой любимый комбинезон и, переодевшись, уселась напротив листа. Все мысли и переживания последних дней вдруг отхлынули от нее, и она осталась наедине с этим белым листом. В голове проплывали какие-то смутные образы, Алиса никак не могла ухватить их за хвост и навести резкость. И вдруг из глубины сознания неожиданно, так, что она даже вздрогнула, выплыло лицо, очень четкое, ясное, знакомое до последней черточки. Алиса поднялась, медленно подошла к листу и, перехватив поудобнее уголь в пальцах, сделала первые штрихи. …Спустя какое-то время, она, испачкав руки, подбородок и нос, хмурясь, придирчиво разглядывала набросок. Потом со вздохом дотронулась карандашом до листа еще раз, сделав последний штришок, растушевала его, и, отступив, медленно опустилась на стульчик. С листа на нее смотрел Генри Дэшвуд, улыбаясь одними глазами. И смотрел он ей куда-то в самую серединку сердца… Алиса шумно выдохнула, только сейчас поняв, что почти не дышала последние несколько минут. Потом схватила кусок белой ткани и сердито закрыла мольберт со словами: — И не надо так на меня смотреть! Причем ей показалось, что Генри на рисунке обиженно поджал губы: дескать, ты на меня злишься, но я тут не при чем. Алиса потрясла головой и направилась в ванную смыть с себя и уголь, и волнение, вновь охватившее ее. Потом, разобрав диванчик в углу соседней комнатки, без сил свалилась на него и, прокрутившись c полчаса с боку на бок, в конце концов, уснула, причем безо всяких волнующих сновидений. А в это самое время всего в двух кварталах от нее мужчина с портрета стоял возле окна, уставившись на огни города, и мысленно спрашивал, сам не зная у кого: «Где ты, Алиса?»