Русские каникулы

Генри, глубоко задумавшись, машинально помешивал ложечкой остывший чай и совсем не участвовал в общем разговоре за столом. Алиса поглядывала на него, потом, не выдержав бездействия, встала, открыла дверь в лоджию и преувеличенно бодро заметила: — Ди-им, кто-то собирался обустроить нашу импровизированную террасу, а уже второе лето проходит в бесплодных ожиданиях! Где, где обещанный сад камней, лианы, тропические растения и прочие джунгли? Где это все? — Нет, Алис, мне бы в одной квартире закончить… — Да, кстати, Димас, как твой ремонт? — поинтересовался Аркадий Арсеньевич. — Я был уверен, что ты уже переехал, а у тебя видимо все в том же состоянии ожидания. Что говорит твой мастер, как там его..? — Ха! Витек говорит, что все будет нормалёк, — ядовито ухмыльнулась Алиса. — Птичку нашу попрошу не обижать! — запальчиво выкрикнул Дима. — Между прочим, вы иронизируете напрасно. На следующей неделе я переезжаю! — Мить, это потрясающая новость! — оживилась Анна Андреевна. Алиса неторопливо вышла в лоджию и облокотилась на подоконник. Она и не заметила, как с ней рядом оказался Генри. Остальное семейство осталось сидеть за столом и, судя по доносившимся взрывам хохота, горячо обсуждало процесс грядущего переезда в отремонтированные хоромы. Генри дотронулся до ее плеча, и Алиса от неожиданности вздрогнула. Вообще, напряжение прочно поселилось внутри нее с момента, когда вернулся Генри с задумчивым и каким-то отсутствующим лицом. — Алиса, мы должны поговорить с тобой, — начал он. — Да, конечно. Что-то случилось? Неприятные известия из дома? — быстро заговорила девушка, пытаясь за словами скрыть волнение. Она и хотела и не хотела этого разговора, интуитивно понимая, что вот сейчас он скажет что-то такое, чего нельзя потом будет исправить, или переиграть. Генри, пристально глядя на нее сбоку, сказал: — Мне позвонил Эндрю, мой управляющий делами. У нас возникли кое-какие проблемы с бизнесом. Поэтому я прерываю свой отпуск и возвращаюсь в Лондон. Это необходимо… Внутри нее что-то подпрыгнуло и оторвалось. Вот оно! То, о чем она боялась подумать и все откладывала на потом, прятала голову в песок, как страус, надеясь в глубине души, что это произойдет после, не сейчас. А когда это произошло, думать о чем-то стало уже ужасно поздно. Уж слишком неожиданно пришел момент. Главное же теперь — сохранить лицо и не показать ему, что внутри валяется оторванное сердце, трепеща всеми своими артериями, желудочками и предсердиями, не показать, как постепенно, выплескиваясь из каких-то немыслимых глубин, всю ее начинает заливать боль. Главное сейчас — сдержать эмоции. Он не должен догадаться ни о чем. Слишком унизительно будет смотреть на него взором побитой собаки и увидеть в ответ в его глазах лишь сожаление и недоумение, что она не сумела соблюсти правила игры. Ну, уж нет, главное — держаться, главное — не показать. Она твердила все это про себя, как заклинание, и, поглощенная процессом борьбы с собой, не замечала, с какой тревогой смотрит на нее Генри, ожидая хоть каких-то слов в ответ на свое сообщение. Наконец Алиса, выдохнув, преувеличенно бодро выпалила: — Ну, что же, хорошо! Генри нахмурился: — Подожди! Что значит — хорошо? Ты поняла, что я сказал? — Конечно, я поняла! У тебя какие-то проблемы. Ты уезжаешь. Твой отпуск закончен. Он в полнейшем недоумении согласился: — Да, я уезжаю… «Черт побери, почему ты так спокойна и бесстрастна? И едва ли не рада, что я уезжаю? Не может быть, чтобы тебе было все равно! Как же так?» Когда он обдумывал этот их разговор, он представлял все совершенно по-другому. Она, конечно, страшно огорчится, скажет, как сложно ей будет расстаться с ним, что у них только-только все стало налаживаться, и разлука с ним непереносима. А он тут же предложит ей ехать с ним. Она с радостью согласится, и все станет замечательно, проблема будет решена! Да он и думал-то после звонка Эндрю не о ее согласии. Это казалось ему делом решенным. В основном, он размышлял, как уладит все с переездом, с визами, как они будут жить вместе, как она наполнит его холодную жизнь светом, радостью и теплом. Она ведь знает, как это сделать, она видела, как это происходит в ее такой замечательной семье! Но ни разу ему не пришла мысль, что она вовсе и не собирается никуда ехать с ним, что для нее все, что случилось с ними — это так, рядовая любовная интрижка, без каких-то серьезных планов на будущее! Да она даже не смотрела на него сейчас, произнеся свое «Хорошо!» Что же теперь дальше-то? «Дорогая, я уезжаю!» «Ну, счастливого пути!» Все, сеанс окончен! Алиса подняла, наконец, на него глаза, и вдруг из их зеленой глубины полыхнуло на него на миг такое пламя горечи, что он несколько опешил, и мысли в его голове снова забарахтались, пытаясь не утонуть в эмоциях. Стоп-стоп-стоп! Не может быть! Он ошибся?.. Но в этот момент их прервал Дима, всунувшись в дверь, позвал Алису к телефону: — Тебя, дорогая, ваш зам директора, кажется! Алиса поспешно — даже слишком! — выскочила с лоджии и, схватив трубку, умчалась в свою комнату. Звонили с работы, зам директора Громов интересовался, как идет ее отдых, не надоело ли ей, и не пора ли, и все в том же духе. Алиса отвечала вяло и скучно, что ей отдыхается замечательно, что на работу она, если нужно, забежит. Ее собеседник, несколько обескураженный ее тоном, высказался, что совершенно не настаивает на ее приходе, просто там назревает заключение очень хорошего договора, и неплохо бы ей посмотреть сметку, которую в ее отсутствие наваял сметно-договорной отдел. Да и новые расценки от Гражданпроекта по трудозатратам, наконец-то, пришли, хорошо бы ей тоже посмотреть. Алиса, не дослушав даже, ответила, что непременно заедет, причем завтра же, поскольку отдых ей уже наскучил, и вообще: не может же она бросить родную контору на произвол судьбы в трудное время. Громов слегка ошалелым голосом поблагодарил за отзывчивость, причем чувствовалось, что аргументов у него для Алисы заготовлено еще вагон и маленькая тележка, но при их ненужности он даже растерялся, чего еще сказать девушке. …Нажав «отбой», она откинулась на кровать и уставилась в потолок, знакомый до последней трещинки. Сколько часов она провела, разглядывая этот чертов потолок тогда… Ну, нет, она просто не может позволить себе вновь скатиться в какую-то чертову дыру отчаяния. Она, черт возьми, заставит себя воспринимать все происшедшее с ними как праздник, как каникулы, бездумные, веселые, замечательные! И тут какой-то мерзкий голосок пропел: а ведь ты ждала, что он позовет тебя с собой, а он молчал, смотрел на тебя и молчал, мол-чал. Слово-то какое идиотское! Она замечала это: если долго произносить мысленно какое-то слово, постепенно оно теряет свой первоначальный смысл и становится всего лишь набором звуков, складывающихся в абракадабру. Она тряхнула головой, не давая мыслям уплыть в безрадостные дебри и стараясь не думать о его таком, в общем-то, предсказуемом молчании. Правила игры гласят: нам было хорошо. Сегодня мы расстанемся друзьями и будем вспоминать добрым словом эти дни. Все. Конец игры. Неизвестно, до чего бы она еще додумалась в своих мысленных изысканиях, как тут в дверь забарабанили, и Димкин голос прогнусил: — Выходи, Элис! Родители уходят! Она вышла в коридор и в недоумении уставилась на Диму, который тоже был вполне собран и готов к выходу: — Я тоже иду, у меня встреча в офисе, — ответил он на немой вопрос сестры. — Так что я вас покину с твоего позволения. — Ну, все, дорогие! — бодро попрощалась Анна Андреевна. — Мы поехали. Завтра все за город, к бабуле! Митюнь, постарайся тоже подъехать часикам к трем! Генри, для вас особое приглашение, ждем! — Дверь за родителями и Димой захлопнулась, и дом, как ватой, забило тишиной. Алиса, постояв у двери, повернулась к Генри, который исподлобья смотрел на нее. — Мы, кажется, не договорили? — Почему? — пожала плечами Алиса. — По-моему, все предельно ясно. — Я ожидал немного другой разговор — Извини, не оправдала надежд. Просто я терпеть не могу долгие разборки, выяснения отношений. Ты ведь должен уехать, и с этим ничего не поделаешь. Генри схватил ее за плечи: — Постой, помолчи! Скажи мне только одно: ты огорчена моим отъездом? — Ну, с чего я буду огорчаться? — забормотала Алиса, избегая смотреть ему в глаза. — Мы провели чудесное время. Мне было с тобой хорошо. Очень. Но все когда-нибудь кончается, — и она продекламировала, криво усмехнувшись. — А всё кончается, кончается, кончается… Уже качаются перрона фонари, Глаза прощаются, надолго изучаются, И так все ясно — слов не говори! — Нет подожди! Что мне должно быть ясно? Ты не ответила на мой вопрос: ты огорчена? — Да! Да! Да! — истерически выкрикнула Алиса, и слезы, не удержавшись в глазах, хлынули тропическим ливнем. — Я расстроена, черт побери! У меня все трясется внутри, так я расстроена!!! У меня сердце оторвалось и болит, так я расстроена! У меня голова сейчас лопнет от ужасных мыслей, так я расстроена! Ты доволен?! Доволен?! Доволен?! Вместо ответа он сгреб ее в охапку и прижал к себе, покрывая поцелуями ее волосы, виски, щеки. Потом подобрался к губам и выдохнул: — О, да! Я до-во-лен! Я так доволен, как никогда в жизни. Алиса попыталась вырваться, но поняла, что все ее благие намерения удержаться «в рамочках» потерпели жуткий крах. И поделать с этим ничего уже было нельзя. Она раскрылась перед ним, показала, что почти умирает от боли и горя, она продолжала выкрикивать бессвязные слова и снова заливалась слезами, а он успокаивающе шептал какие-то нежности по-английски, и поглаживал ее по голове и по плечам, и тихонько прижимал к себе, и сцеловывал с ее мокрых щек слезы. И вдруг напряжение последних минут, показавшихся ей часами, начало ослабевать, и она, повсхлипывав, немного успокоилась в его объятиях и позволила отвести себя на диван, чтобы, уютно устроившись под его рукой, нежно прижимавшей ее за плечо, окончательно затихнуть: — Ты прости меня, я была просто ужасной! — Ну что, ты, darling, все хорошо, все хорошо, — успокаивающе шептал он ей на ушко. Потом, когда обоюдные страсти утихли, он с улыбкой заметил: — Ну, я-то испугался, что тебе все равно, уеду я или нет. — Теперь ты увидел, что мне не все равно. Полегчало? — Как ни странно — да! Итак, теперь-то мы можем поговорить о нашем отъезде? — О НАШЕМ? — Алиса подняла на него взгляд и даже немного отодвинулась, насколько это было возможно в крепких объятиях сидевшего рядом мужчины, а тот только поднял брови в удивлении. — Ну, ты ведь понимаешь, что я не могу никуда уехать без тебя, раз ты так огорчена нашей разлукой? — Ты знаешь, Генри, то, что я так расклеилась при тебе и не смогла скрыть огорчения, вовсе не обязывает тебя ни к чему. И ехать с тобой я вовсе и не собираюсь. «После того, как я тебя вынудила предложить мне ехать?! Да никогда! Самолюбие не позволит!» — Может, ты объяснишь, что это все значит? — похолодевшим тоном спросил Генри и разжал объятия. Алиса, почувствовав холод, исходивший от него, поднялась с дивана и, обхватив руками плечи, которые вдруг замерзли, отошла к окну. «Только не ошибись. Он не должен понять, как ты хочешь быть с ним, и почувствовать себя обязанным». Она повернулась к нему и улыбнулась по возможности легкомысленно: — Это значит, что нам с тобой было хорошо. Здесь и сейчас. Но это вовсе не означает, что нам будет хорошо там завтра. Зачем все портить? Мы будем вспоминать эти дни как самые замечательные и прекрасные в жизни. Не нужно все усложнять. — Я не усложняю. Просто я не могу понять, как ты можешь так легко к этому относиться. — Генри, — мягко заговорила Алиса. — Ты вчера назвал одной из причин, что вы расстались с Кэрол, ту, что вы были слишком поспешны и после нескольких свиданий уже решили быть вместе, совершив тем самым ужасную ошибку. А сейчас разве не то же самое? Генри вздернул подбородок и заявил: — Мы, кажется, не говорим сейчас о браке. Мы говорим о том, что должны быть вместе. Нас тянет друг к другу. И ты сама вчера сказала, что мы понимаем друг друга с полуслова. — Он глянул исподлобья на замолчавшую Алису: — Я уверен, что ты должна ехать со мной. — А меня ты не хочешь спросить? — тихо уточнила девушка, чувствуя, как ранят ее его слова, вернее, тон, уверенный, отстраненный, тон распорядителя и хозяина положения. — О чем? Твои слезы и огорчение сказали сами за себя! Как ты не понимаешь, что мы не должны пройти мимо нашего влечения? — А если это кончится через месяц? — Зачем загадывать наперед? Да пусть даже и месяц! Но этот месяц мы будем вместе. Я сделаю тебя счастливой, я буду стараться. — Ты так уверен, что у тебя получится? Ты знаешь, что мне нужно для счастья? — Я думаю, что знаю. И ты никак не объяснила свое нежелание сделать так, как я прошу. — Я могу объяснить, хотя это и так понятно. Даже растение, когда его пересаживаешь, после этого долго болеет. А я не растение. Я человек. И вдруг ты предлагаешь мне после недельного знакомства бросить все и куда-то ехать. — Что значит — куда-то? Ты едешь со мной. Ты будешь жить со мной. Кажется, здесь все ясно и просто и абсолютно не требует объяснений. Алиса, сузив глаза, спросила: — А, может, это ты мне все-таки объяснишь, ну откуда такое рвение увезти меня за семь морей? Нет, подожди, — перебила она Генри, который попытался что-то сказать, — мне просто интересно, кем я буду там, в этой твоей лондонской жизни? И чего есть такого там, чтобы я бросила свою жизнь здесь? У меня здесь семья, работа, все родное, близкое. — Мне казалось это очевидным, разве нет? Я хочу, чтобы ты была со мной рядом, потому что нам вдвоем так здорово и замечательно. У меня, по крайней мере, такого не было, может быть, никогда и ни с кем. Алиса опять повернулась к окну, потирая руками плечи. Генри подошел к ней сзади и решительно привлек к себе: — Ты не должна сопротивляться моему решению, слышишь? — выдохнул он, дотрагиваясь губами до ее волос. Она высвободилась из его рук и, повернувшись, с вызовом заявила: — Знаешь что? Я даже рада, что мы с тобой поговорили. И если у меня были какие-то сомнения на наш счет, то теперь я твердо знаю, как поступить. — И каков будет твой приговор? — Генри улыбнулся в ожидании — Твои слова, а еще более — твой тон меня убедили: я с тобой никуда не поеду. Да, мы были счастливы в эти несколько дней. Но это были праздники. Каникулы. А для будней мы не годимся друг для друга. Я оказывается, тебя совсем не знаю. Так что давай не будем омрачать эти оставшиеся деньки. Пусть нам будет так же хорошо, и к этому разговору мы больше не будем возвращаться! Так будет лучше для нас обоих. Улыбка слиняла с лица Генри, а брови съехались к переносице: — Ты ведь понимаешь, что несправедлива сейчас, — тихим напряженным голосом произнес он. Алиса вздернула подбородок: — Я сейчас — права! Мне вполне понятно твое желание привезти с собой из заморского путешествия девицу, с которой так приятно проводить время! Как удобно было бы: днем ты решаешь проблемы в своем бизнесе, а ночью — расслабляешься в объятиях любовницы! Не об этом ли говорил Викентьев?! — Алису уже несло куда-то, но остановиться она была не в силах. — Замолчи! — Ты просто боишься признаться себе и мне, насколько я, черт возьми, права! А когда кончится это наше влечение, когда ты от меня устанешь, когда я тебе надоем, мне что прикажешь сделать: спустить свою жизнь в унитаз?! — Ты сошла с ума! Как ты можешь так говорить со мной! — Ах, тебе не нравится?! Ты видишь, мы не в состоянии договориться ни о чем, чтобы не начать орать друг на друга. Нам хорошо в постели, а помимо нее — что?! Мы знакомы неделю, я не знаю ничего о тебе, а ты — обо мне. Ты меня совершенно не слышишь! Иди ты к черту совсем! Генри даже дернулся как от удара от ее несправедливых слов. А она стояла, сжав кулачки, прямо-таки испепеляя его взглядом. Неизвестно, до чего они бы договорились, а, может, в конце концов, снова бы разобрались и помирились, но в этот момент в двери повернулся ключ: это вернулся Дима за забытой папкой с бумагами. Алиса с перекошенным лицом промчалась мимо брата в прихожую и, схватив сумочку, вылетела из квартиры, грохнув за собой дверью. Дима ошарашено проводил ее взглядом, потом повернулся к Генри и спросил: — Я не понял! Вы чего здесь опять? Генри, сжав зубы, только помотал головой. Дима, тряхнув головой, решительно заявил: — Так, собирайся, едем. Я не хочу, чтобы ты оставался здесь один, тем более что тебе надо уладить вопросы с билетами и отъездом. Да и насчет сувениров хорошо бы побеспокоиться. Эй, ты слышишь? Что, так все серьезно? — вглядываясь с тревогой в хмурое лицо приятеля, посочувствовал он. — Я не хочу об этом говорить, — жестко прервал его Генри. Дима поднял руки: — Все! Обещаю, что не буду тебя доставать, пока ты сам не расколешься. И они вместе вышли из квартиры. Ватная тишина вновь вернулась и с удобством разместилась во всех уголках опустевшего дома.