Русские каникулы

— Уважаемые пассажиры! — задушевно произнесла радиодевушка. — Объявляется регистрация и посадка в самолет, вылетающий рейсом… Генри посмотрел на Диму, который сидел рядышком с ним, и улыбнулся одними губами: — Ну что, кажется мне пора? Дима оживленно стукнул по подлокотникам и резво подскочил: — Пожалуй, пора! Быстро как-то все закончилось, — посетовал он, шагая рядом с Генри к объявленному выходу. Они остановились недалеко от стойки диспетчера в ожидании, когда на табло загорится номер лондонского рейса. Генри отвечал на Димины ничего не значащие вопросы, а сам все посматривал вокруг, словно искал кого-то. — Я ей сообщил, во сколько ты улетаешь, — безразличным тоном сказал Дима, не глядя на друга. На лицо Генри набежала легкая тень, оглядываться на толпу он перестал. После той отвратительной ссоры прошло три дня, во время которых они с Алисой не виделись. Она целыми днями пропадала на работе, а по вечерам ехала или к родителям, или за город к бабушке. Ночевала же в студии. И, чтобы прийти в себя, мыла, чистила, приводила в порядок свое убежище. Дима заходил к ней, но она не захотела ничего объяснить. А Генри тоже хранил гордое молчание.

***

В тот день Алиса уехала и долго гнала машину по объездной кольцевой дороге, снова и снова вспоминая их ссору. Причем, когда она вернулась в город, всю оставшуюся дорогу до дома она кляла себя последними словами за то, что так жестоко и отвратительно поступила с Генри. Но назад пути уже не было, и чтобы не раздражать своим видом оскорбленного молодого человека, она решила вовсе не появляться на Воскресенской. Когда, спустя пару часов после их разговора, она осторожно зашла в квартиру, там, к счастью, никого не было, и она, побросав в сумку кое-какие свои вещи, косметику, фен, стремглав убежала из дома, чтобы не нарваться на Генри и Диму, которые где-то отсутствовали. Уже в студии, свалившись на диван, она снова стала прокручивать ссору в голове и даже глаза прикрыла от стыда за себя, за свою неоправданную истерику. А Генри в это же время сидел в компании Димы и его коллег в пабе и потягивал пиво. В его голове шла все та же прокрутка ссоры, причем гнев, которым он был прямо-таки переполнен сразу после несправедливых слов Алисы, постепенно сменялся недоумением: как, когда они смогли так все испортить? Почему разговор, после которого они должны были надолго, если не навсегда соединить свои судьбы в единое целое, вдруг обернулся совершенно непредсказуемой стороной, после чего даже просто хорошие и добрые отношения между ними стали невозможны? Он все пытался понять, в какой момент он потерял контроль, когда ситуация пустилась вскачь с такой крутой горы и по таким страшным буеракам, что у него до сих пор перехватывало дыхание. Самолет в Лондон вылетал назавтра, а следующий рейс был через два дня. Генри, цепляясь за последнюю возможность разрулить ситуацию, решил лететь более поздним рейсом. Но сейчас, стоя в аэропорту, он с горечью понимал, что все было напрасно. С Алисой он так и не поговорил, и боль утраты все сильнее терзала сердце. Сейчас он уже жалел, что встретил здесь эту девушку, понимая, что не сможет с легкостью забыть ее. А второй удар судьбы за столь короткий срок был весьма чувствителен.

***

— Ну что же, пора прощаться! Спасибо тебе за приют, я очень рад, что приехал сюда, правда, — и Генри протянул Диме руку для прощального рукопожатия, стараясь, чтобы улыбка его была как можно более искренней. В конце концов, Дима совершенно не виноват, что у них с его сестрой так несчастливо все сложилось. — Ну, о чем речь, Генри, я всегда рад видеть тебя. Телефоны мои у тебя есть, твои у меня. Так что, когда я решу прилететь в Лондон, сразу звякну! — кажется, Дима тоже упражнялся в лицедействе, уж слишком широкой и радостной была его прощальная улыбка. Генри подхватил свои вещи и развернулся, чтобы идти к стойке диспетчера, над которой уже горели цифры его рейса, но вдруг краем глаза он уловил какое-то движение и начал уже разворачиваться в эту сторону, скорее машинально, чем надеясь на невозможное. И тут, как смерч, на него налетела Алиса и резко остановилась в полуметре от него, не решаясь приблизиться и глядя полными отчаяния глазами. Генри очень медленно опустил кофр на пол и настороженно уставился на девушку, ожидая, что будет дальше. — Генри, я… Вот! — она протянула ему тубус. Он принял его и недоуменно посмотрел на Алису. — Это тебе. Я как-то нарисовала… тебя. Я хочу, чтобы у тебя был мой рисунок. Не беспокойся, там все документы на вывоз оформлены, мне помогли знакомые в Союзе художников, — она говорила быстро, сбивчиво, торопясь, словно боясь не успеть. — Я… ты меня прости, я все испортила. Я говорила все не то и не так. Я тебя обидела. Но я… я не могу, чтобы ты уехал и п-плохо… плохо обо мне думал. То, что я говорила, — она судорожно сглотнула, — это все такая чушь и ерунда. И еще. Ты был прав, сто раз прав. Мне плохо без тебя. А с тобой хорошо, так хорошо что я… — она не договорила, потому что Генри схватил ее и прижал к себе, едва не задушив, а она уже смеялась и плакала одновременно, и вытирала мокрые щеки, и смотрела на него во все глаза сквозь слезы. — Дьявол! Мы с тобой опять потеряли кучу времени! — Ты снова про время? — Ты едва не свела меня в могилу, я столько передумал за эти три дня. — Прости меня, тысячу раз прости, за мою глупость. Я, наверное, просто испугалась. — Чего? — Себя. Тебя. Слишком все быстро, стремительно, неожиданно. Они стояли, прижавшись друг к другу и ничего не слыша и не видя вокруг себя. Дима, в конце концов, покашляв, привлек к себе внимание и сказал: — Ребята, кажется, кто-то сейчас опоздает на самолет… Алиса встрепенулась и, вытирая мокрые глаза, заторопилась: — Да-да! Конечно! Генри, тебе нужно идти. Ты иди! Со мной все будет в порядке. Это я опять что-то расклеилась! Ты не думай, я ни о чем не жалею. У нас с тобой все было замечательно, превосходно, феерично! Я без тебя… Нет, нет, ты не слушай меня пожалуйста! Что-то сегодня со мной творится, не понимаю! — Алиса! Я хотел сказать тебе… — Стой! Не говори ничего, — она закрыла ему ладошкой рот. — Давай так оставим все, в этой точке, на этой ноте. Черт, что-то меня в пафос тянет сегодня. Все, прощай, прощай, иди! — она отступила назад и улыбнулась. — Все будет хорошо! — Я позвоню тебе, слышишь? — Я буду ждать! Генри подхватил свой кофр и сделал несколько шагов назад, но вновь рванулся к ней и прижал к себе девушку, не в силах ее отпустить. В конце концов, он разжал руки и опять отступил назад, потом поднял вещи, которые уронил, когда обнимал ее, и, не оглядываясь, ушел, лавируя в толпе к выходу с отметкой на табло «Бизнес-класс». Уже подав документы, он обернулся, но ни Алисы, ни Димы не увидел. Они исчезли, растворились в толпе.

***

— Слушай, отдых явно пошел тебе на пользу! — Эндрю с широкой улыбкой оглядывал своего шефа. — Если бы не твой рост и знакомый пиджак, я возможно бы и не узнал тебя. — Спасибо! Я, действительно, замечательно провел время. И чувствую, не зря я набирался сил. Ну, едем, по дороге расскажешь, что за катастрофу вы организовали без меня. Ни на день вас нельзя оставить! — Ты несправедлив. Насколько я выяснил, вся эта заваруха организована неким мистером Липманом. А о их связи с Кэрол трезвонят уже давно, ты должен быть в курсе. — Я не интересуюсь сплетнями, касающимися бывшей жены, — с непроницаемым видом оборвал своего собеседника Генри, устраиваясь на пассажирском сиденье. — Хорошо, извини. Я не должен был касаться этого, — примиряющее проговорил Эндрю и повернул ключ зажигания. — Но если ты начнешь улаживать проблему, тебе придется так и так об этом узнать. Я решил, что лучше будет, если сообщу об этом я. В общем, этот Липман не из высших кругов, так, нувориш с большой долей наглости и прыти, ничего серьезного. Я уверен, что ты со своими связями и положением в обществе легко справишься и с ним, и с ситуацией. Эндрю, лавируя в пробках по дороге из Хитроу, еще долго рассказывал о возникших проблемах. Генри молча выслушивал все новости и соображения своего управляющего и в конце резюмировал: — Ну, хорошо, картина более-менее ясна. Тогда сейчас я еду к себе на Риджент-стрит. А завтра с утра будь добр, отправь машину, я должен сделать один нужный визит. …Квартира встретила его сверкающей чистотой и аппетитными ароматами, доносившимися из кухни. Оставив вещи на кушетке в холле, он прошел туда и обнаружил на столе записку от миссис Стюарт, своей экономки, которая в теплых выражениях приветствовала своего хозяина. Она сообщала, что все приготовлено, и что она заедет к 8 утра, чтобы сделать завтрак для сэра Генри, который, скорее всего, ужасно страдал на чужбине без приличных английских завтраков. Генри несколько удивился такой словоохотливости своей обычно сдержанной экономки. Миссис Стюарт, энергичная дама средних лет, работала у него уже довольно долгое время и была поистине незаменимой и преданной своему хозяину. Когда Генри после развода переехал на Риджент-стрит, экономка, как ему показалось, восприняла эту новость с некоторой долей удовлетворения, хотя дорога от ее дома до нового адреса Генри увеличивалась, по крайней мере, на полчаса. Только сейчас он с удивлением припоминал, как она старалась угодить ему в это трудное время, правда, он мало что замечал из ее стараний, погруженный в себя, в свои моральные проблемы и переживания. Накануне приезда он просил Эндрю позаботиться о том, чтобы миссис Стюарт навестила его жилище и подготовила все к его возвращению, и сейчас испытывал чувство благодарности к этой женщине, которая все сделала с какой-то прямо-таки материнской заботой и вниманием к мелочам. В ванной были развешаны свежие полотенца, постельное белье сменили, и спальня благоухала тонким ароматом мяты. Возле его новомодного камина в гостиной на низком столике стояла бутылка отличного бренди. И Генри вдруг осознал, что рад вернуться к себе домой, и что он сейчас почему-то ощутил себя дома.

***

…После того, как он принял душ и разобрал вещи, Генри понял, что здорово проголодался, и, обнаружив на плите роскошный ростбиф, разогрел мясо в микроволновке и с огромным аппетитом съел. Потом перешел в гостиную к камину, разжег его и, глядя на колеблющееся пламя, наконец, позволил себе выпустить мысли из плена, куда он сознательно прятал их с момента своего расставания с Алисой. Даже в самолете он не хотел думать о том, что произошло. Сердце, почувствовав свободу, вновь принялось исполнять какой-то замысловатый танец. Она все-таки пришла! Для нее то, что произошло с ними, не было одноразовой интрижкой! Он небезразличен ей! И что же теперь?… Он должен попытаться ее уговорить приехать к нему. Какая-то подлая и юркая мыслишка закопошилась в уголке и вякнула: «Не спеши. Может, через пару дней ты и думать о ней забудешь, а вернуть все назад уже будет слишком поздно!» Он сердито дернул головой и, потерев висок, решительно встал с кресла и стремительно подошел к телефону…

***

…Алиса, поставив машину на парковку, поднялась в квартиру и, пройдя в ванную, включила воду. Ее морозило с того самого момента, как Генри разжал свои объятия и отпустил ее. Даже Дима, взяв ее за руку, удивился, какие у нее холодные ладошки. Из аэропорта они уехали тот час же, как только Генри скрылся в толпе. Алиса чувствовала себя опустошенной и окоченевшей. Дима усадил ее в машину и, извинившись, сказал, что, возможно, придет сегодня поздно либо очень поздно: Александра взяла билеты в кино. Алиса вяло усмехнулась, что в былые времена билеты брали обычно мужчины и приглашали женщин, на что Димка, фыркнув, ответил, что это все такие условности по сравнению с мировой революцией, и Саша просто-напросто работает рядом с «Каро-фильмом», и ей легко это сделать, и т.д., и т. п. Алиса сгребла огромный желтый халат и, бросив его возле ванны, залезла в душистую пенящуюся воду: ее все еще трясло. Когда Дима позвонил и сердитым голосом стал отчитывать ее за ужасное отношение к его другу, она, поогрызавшись, в конце концов, замолчала и, выслушав его сообщение о времени отлета Генри, надолго задумалась. Так надолго, что не спала всю ночь. На следующее утро, приняв решение, она позвонила Сереже Ракитину, пресс-секретарю «Союза художников» и договорилась о встрече. Сергей все сделал, как она просила, подготовил документы на вывоз ее работы, в которых было написано, что «произведение искусства не является народным достоянием и допускается к вывозу…» и т. д. Прочтя эти слова, Алиса горько усмехнулась, дескать, получите, девушка, ваша мазня никому не интересна. Ну, она в этом никогда и не сомневалась, просто видеть этот окончательный приговор, заверенный печатью, было несколько странно, и она даже засомневалась, стоит ли отдавать Генри его портрет. Но потом, махнув рукой, все же решила сделать, как было задумано. Из-за сборов и беготни с этим несчастным портретом она чуть не опоздала и поймала Генри уже в последний момент. Она прикрыла глаза, вспоминая, как едва не выпрыгнуло из ее груди сердце, когда она, продравшись сквозь толпу, подбежала к уже уходившему молодому человеку, как она, едва понимая, о чем говорит, что-то бормотала, словно в бреду. При всем своем желании она не могла припомнить сейчас, о чем они там говорили. Она только помнила его глаза, темные, затягивающие, его губы, что-то шептавшие ей, его руки, крепко державшие ее. Даже сейчас от этих волнующих воспоминаний у нее немного закружилась голова, а, может, это было от горячей воды, а, может, оттого, что она сегодня за весь день ничего так и не съела, все как-то было не до этого. Она выползла как в полусне из ванной, закутавшись в необъятный халат, и побрела в кухню, чтобы выпить хотя бы чаю. Чай едва полез в горло, но она заставила себя проглотить обжигающую жидкость, после чего забралась в постель, укуталась с головой и погрузилась в блаженное забытье. Он появился сразу и сел на край ее кровати. Она заплакала и сказала, что ей очень плохо без него, физически плохо, что она была совершеннейшей балдой, когда не послушалась его и отказалась ехать. Бог с ним, с Лондоном, с чужим миром, с незнакомой жизнью, ради него она могла бы привыкнуть, смириться, выучить этот язык, в конце концов, когда-то в школе она отлично болтала по-английски. Но все поздно, ужасно поздно. Он молча кивал, а потом вытащил откуда-то будильник, и тот зазвенел у него в руках, причем звенел довольно долго, а Алиса никак не могла понять, что хочет этим сказать ее загадочный мужчина.

***

…Генри послушал долгие гудки. Потом перезвонил еще раз, но к телефону так никто и не подошел. Он положил трубку, сел к камину и, плеснув в бокал бренди, снова надолго задумался, глядя в пляшущие языки огня. Наутро, подкрепившись аппетитным завтраком, состоявшим из неизменной овсянки, роскошного омлета с беконом и чашки кофе со сливками, который ему подала миссис Стюарт, Генри спешно собрался, чувствуя прилив веселой энергии, смешанной с азартом. Его экономка заметила, что едва узнает своего хозяина, настолько отдых пошел ему на пользу. Генри, поблагодарив миссис Стюарт, стремительно сбежал вниз, где его уже ждал водитель, и отправился с визитом к одному влиятельнейшему господину, которого он хорошо знал и на помощь которого он так рассчитывал, обдумывая выход из создавшегося положения.

***

…− Ну что же, Генри, я думаю, мы все обсудили, — коренастый мужчина, поднялся с кресла, дав понять, что разговор окончен, и протянул руку. Генри поднялся следом и энергично ответил на рукопожатие: — Итак, сэр Малькольм, я надеюсь на вашу поддержку? — Теперь можешь не переживать по поводу этого недоразумения. А то, что это именно недоразумение, я полагаю, совсем скоро выяснится и все, в конце концов, уладится. И вообще! Ты должен был сразу обратиться именно ко мне за помощью, ты ведь знаешь, как я отношусь к вашей семье и к тебе лично. Мне всегда импонировало твое рвение к активной деятельности. Ты не стал, как иные представители «золотой молодежи», бездумно прожигать фамильное состояние. Ведь средства твоего трастового фонда доступны тебе вот уже, э-э-э, лет эдак пять, не так ли? — Да, вы правы! Мне в этом году исполняется тридцать. Но вы слишком преувеличиваете мои какие-то мифические достоинства. Мне просто нравится то, чем я занимаюсь! Может быть, других молодых людей привлекает иной образ жизни, но я живу так, как живу. Кстати моя бывшая супруга… э-ммм …не одобряла моих занятий. Хотя издательство приносит немалый доход. Но взамен, безусловно, требует довольно много сил и времени. — Это так, твое издательство — одно из самых заметных в Лондоне. И одно из самых привлекательных в плане захвата. Так что ничего удивительного, что возникают, э-э-э, малоприятные ситуации. Но это бизнес, мальчик мой, и ты, я уверен, готов к испытаниям, — сэр Малькольм, улыбнувшись, еще раз крепко пожал руку своему собеседнику.

***

Сэр Малькольм, герцог Хостонский был старинным другом его отца с обширными связями в обществе, который всегда с большой теплотой относился к Генри, особенно после того, как молодой человек решил заниматься собственным делом. Сказывалось, видимо, сожаление по поводу собственного отпрыска, совершеннейшего оболтуса и разгильдяя, который никак не хотел заняться чем-то серьезным и вел образ жизни, обычный в кругах состоятельной молодежи, получившей богатство в наследство и поглощенной одной целью — куда потратить деньги. После визита к сэру Малькольму Генри отправился в издательство, провел парочку совещаний, подписал несметное количество бумаг, ответил на несметное количество звонков, принял несколько приглашений на светские рауты, обеды, благотворительные балы. Суматоха будней закружила его и накрыла с головой. К вечеру он заехал к родителям на Портобело-роуд и остался на ужин, во время которого в его адрес не прозвучало ни единого упрека, и даже матушка, похоже, была ему весьма рада. Отец же, вопреки своей обычной молчаливости, забросал его вопросами по поводу поездки и после трапезы в курительном салоне даже позволил некоторые весьма недвусмысленные намеки по поводу его такого сказочного преображения. Генри в ответ лишь расхохотался, а сердце вдруг резко стукнуло, погрузив его душу в какое-то мягкое и приятное томление. Он даже на некоторое время потерял чувство реальности и очнулся, когда отец заговорил о его проблемах с издательством и о визите к Малькольму. Отец мягко попенял сыну на то, что тот не обратился со своей проблемой к нему, а отправился к их старому другу, на что Генри объяснил ситуацию, и отец эти объяснения принял. В общем, вечер прошел на удивление мило и приятно. Поскольку их беседы с отцом затянулись допоздна, тот предложил сыну остаться у них, и Генри даже собрался согласиться на предложение, но в последний момент отчего-то передумал, видимо, опасаясь разрушить хрупкое равновесие в семье, этакое перемирие без взаимных упреков, обид, недовольства друг другом, которое вдруг установилось между ними в этот вечер. А может, быть и оттого, что ему вдруг захотелось остаться наедине и подумать. Это желание поселилось в нем с момента, когда они все сели за стол, и он вдруг явственно представил за столом возле себя Алису. Он так ясно это увидел, что даже на миг застыл, глядя в пространство с улыбкой на лице, чем вызвал недоуменные переглядывания родителей. Ему вдруг до боли остро захотелось протянуть руку и дотронуться до той, которая так будоражила его воображение. Поэтому он поблагодарил родителей за чудесный вечер и поспешно покинул такой гостеприимный сегодня дом. Прежде чем отправиться домой, он еще долго колесил по освещенным улицам города, обдумывая тысячи вещей, событий, происшествий, но главной в этих раздумьях все же была Она, и мысли всякий раз соскальзывали именно к Ней. Поворачивая на Риджент-стрит, он вдруг осознал, что с ним в последнее время происходит очень много приятных и хороших вещей, что мир словно бы заиграл всеми красками, и даже неприятности воспринимаются, как досадные мелочи, не требующие никакого особенного внимания! Он словно сбросил с глаз темные очки и взглянул вокруг себя новым зрением. Ему, черт возьми, нравилось то, что с ним происходит! И, размышляя обо всем об этом, он вдруг осознал, что все метаморфозы происходят с ним неслучайно, он заряжен энергией любви! Любовь… Это слово неожиданно возникло в его голове и вызвало своим появлением странное ощущение: словно бы он нашел вдруг отгадку на сложнейший ребус, занозой сидевший в его голове. Он припарковал машину и едва не бегом бросился в дом.