Русские каникулы

Последнее, что помнил Генри, были огромные, словно бы вытаращенные фары грузовичка, приближавшиеся к нему с правой стороны, и устрашающего вида решетка радиатора, которая в мгновение ока заслонила собой полнеба, и он просто закрыл глаза, чтобы не видеть этого надвигающегося ужаса. Забытьё представлялось ему объемным душным одеялом, которое словно бы оживало порой и наползало всей своей тяжестью на его многострадальную голову, закрывая от него белый свет. Оно же было и спасением. Боль в этот момент почти совсем исчезала, не в силах пробиться сквозь одеяльную махину, а на смену ей приходили всякие приятные видения. В основном, это была Алиса. Она садилась рядышком и гладила его по голове, как маленького, или брала его за руку и что-то тихонько напевала. И тут он понимал, что это происходит, к сожалению, не на самом деле, что это ему только снится, и начинал стонать от боли, причем уже не столько физической, сколько душевной. Он все пытался вспомнить в этих своих замечательных снах, ответила ли она ему на его такое стремительное и неожиданное признание. Пытался вспомнить, но не мог. Тогда он спрашивал у Алисы, но она только молча улыбалась и иногда уходила после этих его расспросов, укоризненно покачивая головой. После ее уходов Генри старался в другой раз опасных вопросов не задавать и только пытался насладиться ее близостью, пока не приходило понимание того, что все это только сон. Иногда он все же приходил ненадолго в себя, и тогда с ужасающей ясностью вспоминал то столкновение, ту боль, и возникало недоумение: «Неужели это все — правда? Неужели это случилось со мной?» Тогда из грудной клетки, нарастая, наплывала совершенно неописуемая боль, и душное тяжелое одеяло бесчувствия, кряхтя, снова занимало свое место. Порой в этих проблесках сознания он видел свою матушку, сидящую у его кровати, и удивлялся, замечая слезы в ее глазах: она всегда хорошо умела скрывать свои чувства и держать лицо. Иногда приходил Эндрю и, видя, что Генри пришел в себя, начинал что-то говорить с преувеличенной бодростью. Однажды возникла какая-то знакомая женщина, высокая, с рыжими волосами, которая тоже что-то ему говорила, но он поначалу никак не мог ее вспомнить, а когда вспомнил, что это Элис, она приходить почему-то перестала. Дни катились за днями, и он постепенно начал выкарабкиваться из своей беды, но слабость еще оставалась, и сломанные ребра не давали глубоко и свободно дышать, так что большей частью он дремал в перерывах между процедурами. Сны приходили к нему довольно яркие и красочные, скорее всего обусловленные сильными болеутоляющими, и ему так и хотелось лежать, не двигаясь, в блаженном забытьи. В один из таких сонных дней он вдруг снова увидел у своей постели ее, свою Алису, и ужасно обрадовался: она не приходила в его сновидения уже дня три. Алиса была неулыбчива, немного бледна и, кажется, плакала, чем несказанно удивила его. Обычно в его снах она всегда улыбалась своей лучистой улыбкой, от которой его тоже тянуло заулыбаться. Он потянулся сказать ей, что плакать не нужно, это всего лишь сон, и вдруг с потрясшей его самого ясностью понял, что никакого сна нет и в помине. И это, в самом деле, Алиса, сидит у его кровати и держит его руку в своих холодноватых ладонях. Он целую вечность, как ему казалось, смотрел, нахмурившись, на нее, а потом хрипло пробормотал: — Это правда ты? Слезы как по команде хлынули из глаз девушки, она заулыбалась вздрагивающими губами, осторожно взяла его руку и поцеловала сбитые костяшки пальцев, тихо и нежно. — Чшшш, тише, милая, не надо, все уже позади. — Просто я так перепугалась, я так хотела к тебе. Ты прости, это из-за меня все… с тобой… — Перестань, ты что это выдумала? — возразил он, и Алиса закивала: — Ага! Выдумала. И столько еще навыдумывала, что ты меня прогонишь, когда я все тебе расскажу, непременно прогонишь. Только все это потом, потом, а сейчас тебе нельзя волноваться. Меня и пустили-то ненадолго и вот-вот наверное попросят… — Алис, ты откуда взялась-то, счастье мое? Алиса вытерла ладошкой мокрые щеки и улыбнулась: — Дима. Опять Дима. Я здесь недели на две всего. Димка впихнул меня к нашим художникам в делегацию на бьеннале, так что я здесь на правах живописца и по совместительству — вот, твоей сиделкой. А тебе как, лучше, или…? — глаза ее снова стали наполняться слезами. — Если ты будешь плакать, мне станет непременно хуже. Ты ведь знаешь, как нужны больным положительные эмоции? Алиса, покосившись на дверь, кивнула: — Да, твоя медсестра мне пыталась это втолковать в течение, наверное, получаса. Но я только могла лепетать на все ее увещевания: Yes! Yes! Yes! Наверное, она решила, что я не в себе, потому что разрешила навестить тебя, но на лице у нее было написано тако-ое сомнение. Я не знаю, что ей там наговорил твой Эндрю. Но, как видишь, я здесь… В этот момент за дверью послышался какой-то шум, быстрая английская речь, и в палату стремительно вошла высокая темноволосая женщина в светлом брючном костюме, все еще красивая, невзирая на возраст. Она удивленным взглядом окинула всю сцену в палате и, высокомерно приподняв одну бровь, спросила, обращаясь к ним и к сопровождавшей ее медсестре: — Fiancee? Генри улыбнулся уголками губ и хрипловатым голосом сказал по-английски: — Добрый день, мама. Позволь представить тебе Алису… Да, именно: мою невесту. При виде женщины Алиса начала было подниматься со стула, но после слова «невеста» ноги отказались держать ее, и она неловко шлепнулась обратно на стул, ошарашено уставившись на Генри, который только ухмылялся, наблюдая, какое действие на присутствующих дам произвели его слова.

***

Миссис Дэшвуд бросила взгляд на девушку, ошеломленно взирающую на ее сына и стремительно заливающуюся краской, и обратилась к возмутителю спокойствия: — Что ж, Генри, я, пожалуй, заеду к тебе позже. Вам, как я понимаю, необходимо поговорить о… новых обстоятельствах. Тем более я вижу, что ты и в самом деле идешь на поправку. Всего доброго мисс… Алиса, — и, повернувшись, направилась к выходу. Медсестра засеменила следом, бормоча на ходу: «Видите? Я не ошиблась. Мне сказали…» — Все в порядке, — мадам прекратила поток объяснений и, не оборачиваясь, вышла, прикрыв за собой дверь. Алисе казалось, что ее прямо выжигает изнутри неловкость. Она смотрела на Генри, а тот отвечал ей нежным теплым взглядом. — Ты мог хотя бы меня спросить… — выдавила она из себя. — Excuse me? — переспросил Генри, недоуменно подняв брови. — Для чего ты сказал так? Мне ужасно неловко. Я видела твою мать в первый раз, и такая ситуация… — она даже глаза прикрыла от расстройства. — Но, дорогая, насколько я понял, это ведь ты сказала Эндрю, что ты и я …ммм…, что ты — моя… Алиса распахнула глаза и перебила его: — Я? Я же говорю, я понятия не имею, что он наговорил медсестре, чтобы меня пропустили! Я только сказала ему, что я — сестра твоего русского друга и мне нужно увидеть тебя. Если ты решил, что я представилась твоей невестой… Но это абсурд! Генри, видимо, от пережитого всплеска эмоций откинулся на подушки, прикрыл глаза, и щеки его приобрели землистый оттенок. Увидев, как он побледнел, Алиса схватила его за руку: — Подожди, прости! Я не то хотела… Господи! — В этот момент в палату вошла давешняя медсестра, вид у нее был весьма решительный. Она категорично попросила Алису удалиться и, подойдя к своему пациенту, быстро нажала кнопку вызова. Алиса, пятясь к дверям, в ужасе смотрела, как медсестра берет безжизненную руку Генри, щупает пульс, потом поправляет какие-то проводочки, тянущиеся от него к попискивающему агрегату. В палату стремительно вошли еще двое в медицинской униформе, и Алису уже принудительно выставили в коридор. Дверь перед ее носом захлопнулась. Она, видимо, так бы и стояла, едва не упершись лбом в матовое стекло, если бы ее не окликнули. По коридору к ней подходил Эндрю. Она повернулась к нему и, нахмурившись, спросила: — Зачем вы сказали медсестре, что я — невеста… вашего друга? Эндрю вздернул брови: — Иначе вас бы не пропустили. А что, какие-то проблемы? — Здесь была его мать. И она решила… То есть ей сказали, что… Мне было неловко. Эндрю внимательно посмотрел на вновь заалевшие щеки девушки, потом, помолчав, сказал с легкой усмешкой: — Я не думаю, что слишком ошибся. Но, если так, то прошу извинить. Как Генри? — По-моему, мой визит только все испортил. — Очень странно. Мне казалось, должно было быть все наоборот. Вас отвезти? Алиса кивнула, избегая смотреть в глаза своему визави, и пробормотала: — Да, пожалуйста. Мне нужно на ***-стрит в «Арт-Гэлери». Эндрю предложил ей свою руку и проводил до машины. Всю дорогу в автомобиле царило молчание, нарушаемое едва сдерживаемыми вздохами Алисы и покашливанием Эндрю. Притормозив у дверей галереи, он повернулся к девушке и, улыбнувшись, сказал напоследок: — Не огорчайтесь. Все будет в порядке. И звоните мне, если захотите вновь увидеть… эээ… друга вашего брата. Думаю, мистеру Дэшвуду нужны положительные эмоции. Вы надолго в Лондоне? — На две недели. — Ну, что же, этого вполне достаточно, я думаю. До свидания, Алиса, и помните — все будет хорошо, — и он, обойдя вокруг машины, помог ей выйти и на прощание крепко сжал ее ладошку. Она вскинула на него глаза и несмело улыбнулась в ответ. Машина отъехала, а она так бы и стояла на краю тротуара, глубоко засунув руки в карманы джинсов, глядя ей вслед. Но тут ее окликнули: Макс, богемного вида юноша, высоченный, длинноволосый с огромным шарфом неопределенного цвета, замотанным вокруг довольно тощей шеи, подходил к ней своей вальяжной походкой: — Элис, я уж думал, ты потерялась. Я как раз хотел перекусить, пойдешь со мной? Алиса пожала плечами и молча кивнула, все еще находясь под впечатлением недавних событий. Они перешли дорогу и направились в крошечное кафе, встретившее их звоном дверного колокольчика.

***

— …Нет, я вовсе не от снобизма все это говорю, — говорил Макс после обеда, когда они остались немножко поболтать за чашкой кофе, — и не от — как это? — великодержавного шовинизма. Но взгляни с такой точки зрения: они живут многие тысячи лет на своем острове, в замкнутом пространстве. Опять же эти их браки внутрисемейные, между братьями и сестрами. На остальной мир смотрят свысока. А наша страна — сколько племен по ней периодически пробегало, вливая сильную, новую, свежую кровь! Мне кажется, Британии эта самая свежая кровь тоже не помешала бы, судя по внешности,… ну-у хотя бы вон той парочки, — кивнул он на соседний столик. — Макс, насчет внешности англичан я с тобой поспорю. — О, да, конечно! — воздел руки к небу ее собеседник. — Я был уверен, что поспоришь. Но неужели этот коротышка, который привез тебя — идеал красоты? — Не выдумывай, Эндрю вовсе не коротышка, — запротестовала Алиса.- Просто, при твоем росте с пожарную каланчу крайне сложно видеть различия в тех, кто ниже тебя, а таких большинство! — Ну, конечно, художника обидеть всякий сможет! — с притворной обидой протянул Макс. — Но неужели ты рвалась сюда для встречи с этим рыжим парнем Эндрю? — Макс, я не хочу говорить об этом, — отмахнулась от него Алиса. — А что касается притока свежей крови, очень скоро у британцев этой самой крови будет, хоть завались, судя по количеству русских нуворишей, поселяющихся на берегах Темзы. Хотя не думаю, что их легко пустят в высший свет. Происхождение здесь все же имеет большее значение, чем звон монет и их количество. — Но ты видела выставку? Где, я тебя спрашиваю, где эти шедевры, где откровения? Мне гораздо интереснее инсталляции и работы какого-нибудь нашего провинциального художника на провинциальной выставке где-то в глуши России. Нет, все же островная жизнь и традиционность накладывают свой отпечаток и на творчество, в том числе. — И снова я не соглашусь с тобой. Вернее с восприятием сквозь черные очки, которые ты упорно не хочешь снимать. Я здесь увидела экспозицию работ английского художника Колина Уэйе в каталоге. Называется, кажется, «Источники надежды». Так вот там — лица, лица, лица. Настолько разные по стилю, характеру, манере, хотя и объединенные чем-то неуловимым, но, тем не менее, присутствующим в каждой работе. Я, конечно, дилетант, по большому счету, ну и в сравнении с тобой. Но эта экспозиция опровергает то, что ты мне здесь наговорил об ограниченности, узости взгляда современного британского художника. Эти работы Уэйе привез из поездки по Америке. Так что, давай закончим наш спор: убедить мы друг друга не сможем, но ты, как тонкая натура, испортишь настроение себе и отношения со мной, — смеясь, заключила Алиса и, допив кофе, решительно встала. — Идем, мне нужно поговорить с Лукашиным. — О, это тебе вряд ли удастся, — хохотнул Макс, направляясь к выходу вслед за ней. — Пока формировали нашу экспозицию, устанавливали инсталляции и размещали работы в павильонах, он сорвал голос, и теперь в состоянии только грозно вращать глазами и взмахивать своими устрашающего вида бровями. Алиса, сочувственно охнув, только ускорила шаг, и, спустя несколько минут, они уже входили в здание галереи, где через день открывалась грандиозная бьеннале.

***

Яркий свет ворвался сквозь прижмуренные веки, и Генри, застонав, очнулся от своего не слишком долгого забытья. Над ним склонилось лицо медсестры, которая немедленно разулыбалась и, покачав головой, посетовала: — Мистер Дэшвуд! Не нужно так переутомляться. Ваш доктор велел вам отдыхать и еще раз отдыхать. В мозгу щелкнул выключатель и выпустил на волю воспоминания. Генри неловко повернулся и поискал глазами ту, которую ожидал увидеть. Медсестра заметила его ищущие взгляды и нахмурилась: — Здесь никого нет, и не будет, пока вы не станете хорошо себя вести. — Какого дьявола! — еле слышно выругался недовольный пациент. — Не обращайтесь со мной как с младенцем! Мне нужно ее видеть. Она в коридоре? — Вы о вашей невесте? — с нажимом на последнем слове спросила медсестра. — Именно. — Насколько мне известно… — Шарлотта, — перебил ее Генри, — насколько мне известно, вы не должны препятствовать всему, что идет на пользу больному. Моя невеста… — тут он вдруг вспомнил очень отчетливо слова смутившейся до слез Алисы «Невеста! Абсурд!» и снова прикрыл глаза, словно пытаясь стереть воспоминания об этом. Потом он тихо пробормотал: — Она здесь? — Нет, мистер Дэшвуд, она ушла. С мистером Эндрю. — Мне нужно поговорить с ним… — Мистер Дэшвуд… — Пожалуйста! Пожалуйста, — уже тише попросил Генри, — сделайте для меня это, Шарлотта, прошу вас. Мне нужно найти эту девушку. Женщина недовольно покачала головой и вышла, а Генри снова откинувшись на подушки закрыл глаза, страшно утомившись от этого короткого разговора.

***

— Леонид Сергеевич, мы сделали то, что вы просили. ПосмОтрите? — Алиса прикоснулась к рукаву Лукашина и сочувственно покачала головой, глядя, как тот болезненно морщится, потирая горло под высоким воротником свитера. Лукашин кивнул, махнув рукой, и отправился вслед за Алисой в дальнюю часть павильона. Завибрировавший телефон потребовал к себе внимания, и Алиса, извинившись, на ходу вытащила трубку из кармана. — Алиса? Это Эндрю. — Да-да, я слушаю, — она притормозила и свернула в закуток, где не так был слышен гул, стоявший под сводами павильона. — Если вы свободны, я хотел бы подъехать за вами. Дело в том, что Генри… — Как он? С ним все х-хорошо? — встрепенулась девушка. — Он пришел в себя и очень хочет видеть вас. — Хорошо, я здесь уже закончила и могу ехать. Вы сможете меня забрать? — Да, безусловно. Я в двух кварталах от вашей галереи. — Я скоро выхожу! — Алиса бросилась за Лукашиным, занятым осмотром почти готовой экспозиции и окруженным помощниками, которые, вытянув шеи, пытались хоть что-то разобрать в его шепоте.

***

…Спустя полчаса машина Эндрю притормозила возле медицинского центра. Пройдя очередную процедуру проникновения к мистеру Дэшвуду, Алиса, еле сдерживаясь, чтобы не побежать, и все же периодически переходя с быстрого шага на бодрый галоп, промчалась к палате Генри и слегка притормозила у двери. Потом, выдохнув, осторожно нажала ручку. Генри лежал с закрытыми глазами, возле губ его залегли глубокие складки. В комнату уже вползали вечерние сумерки, и оттого, что в углу горела небольшая настольная лампа, комната казалась еще более темной. Алиса на цыпочках пробралась к своему стулу у его кровати и, едва сдерживая дыхание, присела на краешек, готовая при малейшем движении Генри, броситься к нему. Она все не могла забыть, как мгновенно посерело его лицо после ее неосторожных слов. А ведь она только хотела сказать, насколько абсурдно было предположить, что она сама заявила всем и каждому, что она не кто-нибудь, а невеста несчастного мистера Дэшвуда, что она нахально, не спросив его, присвоила это звание себе. Но, по всей видимости, Генри истолковал ее слова превратно, и от этого ему стало так плохо, и виновата в этом она. Этого пережить Алиса уж совсем была не в силах и только ждала, когда же Генри придет в себя, чтобы объяснить ему все, что она хочет сказать на самом деле, а вместо этого постоянно говорит какую-то ужасную ерунду. И хотя она, не отрываясь, смотрела на него, все же упустила момент, когда его веки дрогнули, и он очень тихо произнес: — Я ждал тебя.

***

— Ты ушла, я даже не заметил как… — Немудрено. Видел бы ты себя в тот момент. Я очень испугалась. Испугалась, что это снова из-за меня. — Не выдумывай… Хотя… Ты видишь, мне без тебя плохо, очень… Ты понимаешь, что должна быть рядом, я не хочу тебя отпускать… — Я не хочу никуда уходить, но… — Не надо «но». Не надо… Поцелуй меня, я так без тебя… так скучал. Видишь, даже на больничной койке оказался. Пойми, мне без тебя никак нельзя, невозможно! — Я умирала там без тебя. Я думала, что больше не нужна тебе, совсем не нужна… Ты прости, я вдруг усомнилась в тебе. Это глупости, это от неверия всё: в тебя, в себя. Но я здесь. И я не стану больше огорчать тебя. Я постараюсь, я очень буду стараться… Она нежно прикоснулась к его сухим губам легким поцелуем, потом дотронулась губами до его колючей щеки, на которой еще виднелись следы царапин от разбившегося стекла боковой дверцы машины. Генри прикрыл глаза, и она сразу перепугалась, но он слабо улыбнулся, все еще не открывая глаз. — Я пугаюсь, когда ты вот так… — Не бойся… Когда ты рядом со мной, мне хорошо… Это просто слабость, слабость.., — затухающим голосом шептал он, погружаясь в сон. Алиса тихонько примостилась на стульчике, придвинув его совсем близко и не выпуская его руки, и снова смотрела на спящего Генри. Уходить не хотелось. Но вошедшая медсестра, — не Шарлотта, а другая, видимо, из вечерней смены, — улыбнувшись, кивнула «Пора!» Алиса еще раз с сожалением взглянула на спящего Генри и вышла из палаты.