[раз]влечение

— Россия, — говорит Англия, рассматривая его, нависающего белой тушей. — Ваня, — улыбается тот. — Иван на худой конец. Англия усмехается про себя. Как же. Ему хочется не забывать ни на мгновение, с кем и что он собирается делать. — Ты главное воплощение СССР, твоё человеческое имя не даст мне нужного настроя, уж прости. Россия подвисает на несколько мгновений, чмокает Англию в нос и валится рядом. Он накрывается изумрудным одеялом, оставив в поле зрения всевидящих стен лишь часть лица и снежную шапку волос. Взгляд упирается в стену. Англия наблюдает за этим недолго. Хлёстким движением поднимается, достаёт из тумбочки пачку сигарет, открывает окно и устраивается на подоконнике. Длинные пальцы, вспышка огня, тонкие ленты дыма, расползающиеся щупальцами по закупоренной в комнату, вязкой и полнолунной ночи. Россия не меняет положение, его голос обволакивает всё вокруг тёплой, мягкой водой: — Мне мерещится одна забавная вещь, — он гладит одеяло рядом с собой. — Давно уже… А ты почему-то напомнил мне свои пиратские времена. Ты был хорош. И совсем не сдерживался. Англия выдыхает дым и ведёт острым плечом: — Это было давно, — отрицание распространяется и на это. Строго говоря, на всё, что королева не одобрит на публике, а это добрая часть его истории. В основном, истории великолепных побед. Усмешка отражается в окне. — Ты… не закончил мысль. Пока Россия думает то ли об этом, то ли о коммунизме [тут же одёргивает себя — не стоит мыслить стереотипами], Англия перекидывает ногу на ногу, путает сонеты в голове, не хочет ни к чему подталкивать. Опасается перекрасить ситуацию своим видением и действиями, не заметив за этим чужих намерений или неправильно истолковав. Это начинает его нервировать, хоть он и не собирался расслабляться в принципе. Вторая сигарета, и Россия прерывает молчание: — Я давно люблю тебя, — в голосе что-то острое, Англия замирает. — На самом деле, почти с самого начала. Разумеется, я не позволял себе думать об этом чересчур долго, и на моё отношение к тебе чувства не влияли. И не будут. Россия приподнимается и обнимает себя за колени. Англия докуривает и кивает сам себе. — Почему… я должен тебе верить? Услышав нечто столь странное и бесполезное, он даёт себе время, чтобы не сказать ничего лишнего. Даже будь это правдой — если такое вообще возможно — это не интересно. Ведь, как ему любезно уточнили, нельзя использовать. — Не знаю, наверное, никак, — Россия улыбается, не сводя с Англии лихорадочных глаз. — Или, если не передумаешь… Может ты увидишь разницу между мной и теми, кому ты нравишься. Последнее слово явно кровоточит. Англия смеётся и подходит к нему. — Прости, — шепчет. Ещё никому в голову не приходило ревновать его, как человека. Или как это понимать. Какой этот медведь неправильный. Прохладные пальцы Англии оказываются в белых волосах. Как и собирался, он стягивает их и заставляет Россию запрокинуть голову, заглядывает в его глаза и остраняется. — Почему сейчас? Если тебе не здоровится уже так долго? И почему у тебя глаза фиолетовые? Только не говори ничего про красный и голубой, и насчёт волос — это же не седина? Ты не чёртов Иисус. Внезапно проявляется залежалое раздражение. Ещё с тех времён, когда Франция встретил Россию мальчишкой и потом всей Европе с пафосностью и слащавостью, неизменными для него, рассказывал басни о том, сколько тот пережил на своём недолгом веку (и какие у него чарующие глаза сущего ангела). Англии только гадать остаётся, как всем этим очарованием тогда распорядился Франциск, но связь они, видно, поддерживают до сих пор. Он снова едва ли не плюётся. Будто хоть у кого-то из них было счастливое детство… Россия со смехом притягивает его к себе, и теперь уже Англия нависает над ним, делясь недоумённым взглядом. — Ты такой красивый и смешной. Англия щурится, а Россия продолжает: — Мне нравится это в тебе. Я не знаю, почему так выгляжу. А ты богохульствуешь… — он касается щеки того, кого в мыслях называет не иначе, как Артур. — Сейчас потому что… Не знаю, выпадет ли мне ещё такая возможность. Может, — отчего-то шёпотом, — это наш последний разговор. Я люблю тебя. Мне приятно и легко это повторять. Гораздо сложнее давать этим словам умирать самим в себе. Люблю. Как я мог не придти? Не увидеть Лондон, по меньшей мере? Англия замечает слезы на его ресницах и стискивает зубы от холодного укола с изнанки рёбер. — Это ещё что значит? — Я могу сказать, — Россия целует центр его ладони, — это для тебя не будет значимым. Наверное. Но позже… Англия чувствует его потребность в себе, рану, которой не дают зажить, и хмурится, веря и одновременно опасаясь оказаться одураченным. Россия целует его с голодом и нежностью, вопреки опасениям, ничего ему не ломая, разве что вызывает внутри какой-то едва уловимый треск. То, как пробуют на вкус кожу, как смотрят, по дыханию в шею и дрожи в пальцах, по дурацкому: «всё хорошо?», Англия понимает, какую разницу должен был заметить. Он не спрашивает про ядерное оружие или русских шпионов, всё ещё способен шутить, сдерживая стоны, но не мыслить логически. В конце концов, можно позволить себе некоторую распущенность, пока ночь ни истончится и солнечный свет ни расставит всё по своим местам.