Сказки волчьей Луны

В другом мире, Если ты снова родишься прекрасным человеком, Я бы хотела стать ангелом Юн Сон Дон

― Это вы. Листок в пальцах слегка заметно дрожал, подобно свету городских огней в круглых лужах, когда в них падали свежие капли ночного дождя. Один из фонарей светил прямо в их сторону и отражал Енми в лобовом стекле автомобиля. Она несмело подняла глаза и вдруг увидела саму себя: маленькую, растерянную девочку четырех лет, только после первой встречи с директором детдома. Тогда люди в дорогих черных костюмах ушли, так ничего и не объяснив, даже не пообещав, что мама скоро придет, и надо просто подождать. Маленькая Енми смотрела им вслед, ничего не понимая, обнимая себя, чтобы согреться побыстрее, а сейчас эта малышка из темноты дождя смотрела в глаза самой себе ― двадцатичетырехлетней. Видела Енми и другую свою версию ― подросток четырнадцати лет, дерзкая, смелая, про таких ещё говорили ― «годжи, волчья ягода», укусишь ― отравишься. Она нарушала все правила, какие только можно, защищала слабых и дралась с сильными, каждый раз заставляя старенькую медсестру охать и печально качать головой, в который раз перевязывая ранки и обрабатывая синяки. Енми только презрительно фыркала и с каждой минутой крепилась все сильнее, потому что впереди был её самый страшный кошмар ― ночь. Если и было в ней что-то волчье, так это вой, внутренний, пронзительный, страшный, как кровотечение, когда, дрожа под тонким одеялом, она бесшумно плакала, зажимая рот рукой. Ночью силы покидали её, крепостные стены жесткого отчаяния падали, а за ними стояла все та же растерянная девочка четырех лет от роду и спрашивала, почему в её день рождения мама куда-то исчезла, сестренка тоже, а она сама здесь, в этом большом и совсем неприветливом доме. Енми-подросток знала ответ на этот вопрос, но ответить ей не могла, и ревела. Но плакать она позволяла себе только перед ней. Собственно, Хачжин единственная, кто смог стать её близким другом. Она никогда не навязывалась и не осуждала её, просто почему-то замечала, когда у подруги не было аппетита, и всегда умудрялась припрятать пянсе с кимчи или пригласить на чай домой (а также на сопутствующую чаю курочку, корн-доги и салаты, приготовленные её мамой). Енми научилась быть ей благодарной…нет, даже не так ― она позволила себе начать доверять её доброте. И все же, каждый раз, кланяясь матери Хачжин и её брату, она делала почти незаметный шажок назад, к воротам. Маленькая девочка в её душе всегда особенно трепетно реагировала на эти встречи, а значит у Енми снова был повод бояться ночи. Хачжин выслушивала её, как-то чутко понимая, когда стоит спросить и ждать ответа, а когда просто выслушать и сделать вид, будто ничего не произошло. И потому, когда та осталась без брата, который был единственной ниточкой, пусть и почти совсем прозрачной, связывающий девушку с отцом, Енми, как никто, поняла эту боль сиротства. Теперь была её очередь быть рядом и говорить на их общем языке. Сестра, которую она обрела совсем недавно, жила совсем в ином мире. И, как бы Енми ни старалась, ей казалось, что она никогда не сможет восполнить те потерянные годы духовной близости, которые у них отняли. Как пытаться подружить лесную и домашнюю кошку ― узнают ли они друг друга? Едва ли. И все же она старалась, тянулась к этой почти угасшей надежде из последних сил, к хоть какому-то, пусть и искаженному, представлению о семье. А теперь вот этот совершенно чужой ей юноша, с блестящими перспективами и отсутствием проблем, вдруг приезжает под сильный ливень к её школе и дарит ей рисунок, на который, наверное, потратил не менее десяти часов, и так просто говорит: «Это вы». И его плащ до сих пор мокрый. В горле завертелось что-то металлическое, удушающее, мешающее глотать, а под ресницами стало горячо. Енми развернула рисунок, все в той же тишине, нарушаемой лишь тихим урчанием двигателя и мягким шумом дождя за окном. Губы сами собой растянулись в улыбке, и девушка откинула голову назад, пока капли на ресницах не испортили её портрет в том самом платье, когда она поранила руку. От того, что Бэкхен видит её такой, на сердце стало и тепло, и очень грустно. Возможно, он просто талантлив, а возможно, как и все художники, немного волшебник и пророк, сам не понимающий своего дара видеть людей настоящими, такими, какими они должны быть. Или каким должны бы стать. И она, в том числе, должна бы наполниться любовью к жизни до краев, всем назло, засиять, как Луна на темном небе, под светом прожектора, а не стоять изломанной с пораненной рукой, впервые осознавая, что больше некому её искать, что некого звать и никто не придет её под этим самым прожектором увидеть. Она кое-как смогла смириться с мыслью о смерти отца, но самоубийство матери… В тот день слова Ари буквально оглушили её на несколько минут. «Гордишься ли ты нами, мама? Видишь ли оттуда меня?» ― Вам не нравится? ― Бэкхен вынужден был признать про себя, что смотрел на девушку слишком долго, но почему-то даже желание шутить пропало, когда он заметил, как она вся вдруг сжалась, как пружина, и будто бы пряталась за своими кудрями, чтобы он не видел её лица. ― Я немного торопился, но в следующий раз приложу больше усилий, возможно, даже настолько много, что заболею, и вам придется варить мне кашу и чистить креветки, вручную. Вот она, его фирменная полуулыбка и особенный тембр голоса, от которого девушки становились пленительнее от смущения, хихикали и все ему прощали. Но Енми, наконец, обернулась к нему, и парень вмиг стал серьезным. Он не просто утонул, а провалился на самую миндально-янтарную глубину надежды, неверия, нежности, злости, всего сразу, и дыхания ему явно не хватало. ― Вы и вправду необычный человек, господин Хан. Вы удивительный. Енми говорила тихо, так, что даже в салоне автомобиля её можно было не расслышать с заднего сидения. ― Госпожа Ли, я… ― вдох-выдох ― это же всего лишь портрет. Он не стоит такой благодарности. Девушка не ответила. Он был бы рад даже резкому слову или едкому замечанию, но Енми снова изучала окно, но не улицу, а лобовое стекло, всматриваясь в него так, что на несколько секунд Бэкхену стало не по себе. Он присмотрелся, но перед автомобилем никого не было. ― Отвезите меня куда-нибудь, пожалуйста, ― обронила она, прервав мысленные метания парня. ― Я очень устала и хочу отдохнуть.

***

Все было готово. Хачжин поднялась с постели засветло, собрала все свои немногочисленные вещи, включая вишневую веточку, которая уже успела пустить корни, сложила матрас и белье, оделась и теперь ждала наступления девяти утра, чтобы не оставаться ни одной лишней минуты в стенах больницы. Это была странная выписка, вернее, её чувства. И дело было не только в воспоминаниях, что пронеслись по её душе, как тайфун, а в последнем сне, в последнем разговоре с Сеуль. У озера было пасмурно. Длинная юбка цвета талого снега превратилась в перламутровое взволнованное море, а перед ней укрытое камышами расстилалось серебристое озеро, в точности повторяющее небо в тучах, если бы по нему прошлись утюгом. Но Хэсу не было холодно. Скорее, тревожно. Она озиралась по сторонам, все время откидывая назад непослушные, выбившиеся из-под сложной прически пряди, и искала её, ей просто необходимо было поговорить со своей Сеуль, даже, если придется стоять под этим ветром вечность. Когда надежды практически не осталось, она услышала за своей спиной приглушенное: «Мама?» Сеуль стояла в нескольких метрах от неё, тихая, задумчивая, с такой всепонимающей мудростью в глазах, что новый приступ вины, как свинцовый кол, прошел сквозь её сердце, кромсая его на мелкие крошки. Тени камышей ложились на её нежно-голубой ханбок и цеплялись за ленты. Ей только казалось, что она готова к этой встрече. Но сейчас ей все равно не хватало решимости посмотреть в глаза дочери, даже сейчас. ― Сеуль…― Хачжин сделала несколько шагов к ней и опустилась вниз, протянув к девочке руки. ― Солнышко мое, иди сюда, мне столько надо тебе рассказать. ― Ты…все вспомнила? ― в её голосе была парадоксальная, совсем недетская смесь надежды и обреченности. Хачжин кивнула, улыбаясь сквозь слезы. ― Здесь почти ничего не изменилось…эта лодка, ― Хачжин с любовью провела ладонью по корме старого дерева лодки, качающейся на волнах у берега. ― Он тогда сделал вид, что забыл такие важные слова…― пробормотала девушка, скорее для себя, но и Сеуль продолжала молчать. ― Что с тобой? ― Хачжин заметила, что Сеуль медлит. Искорки радости медленно таяли в её глазах, как солнечные зайчики перед рассветом. ― Он сказал…― девочка оборвала себя и помотала головкой, словно произнесла неправильное слово. Её голос звучал немного хрипло ― так дети храбрятся, чтобы не заплакать в самый ответственный момент. ― Когда ты все вспомнишь, ты вернешься в свой мир. ― Какой свой мир? Сеуль, мой мир здесь, рядом с тобой. ― Ты должна найти папу. ― Но я нашла его…― Хачжин попыталась подняться, чтобы подойти к дочери, но проклятое колено даже по сне давало о себе знать. ― У него все хорошо. Ей показалось, что девочка немного расслабилась, уголки её пухлых губ поднялись, но глаза остались печальными. ― Ты так выросла. Сеуль действительно была выше, чем, когда они встретились впервые. А её движения, наклон головы и даже взгляд очаровывали нежной грацией и живой непосредственностью, которые с годами стали только заметнее. ― Мне уже почти триннадцать. Каждая встреча с тобой была моим подарком на день рождения. От одного человека. Сеуль теребила на запястье неуклюже сплетенный амулет, на котором можно было заметить белый полукруг и забавный силуэт волка. ― Ты сказала, что ты нашла папу… Значит, вы будете вместе? Да? И я тоже буду? ― Конечно, ты тоже, ― Хачжин легонько щелкнула её пальцем по носу. ― И я всегда буду с тобой, буду ждать тебя в каждом своем сне, а потом… ― Нет, мамочка. Теперь мы уже не увидимся в этом мире. Если ты все вспомнила, значит, «у Луны закончились сказки», ― девочка храбрилась, и даже попыталась улыбнуться. ― Я все-все запомнила, не переживай. Только теперь тебе нужно немного подождать меня, когда я умру и смогу переродиться. ― Закончились сказки? ― шелк одежды в мгновение превратился в ледяную корку, больно скребущую кожу. ― Зачем ты так говоришь? Ты проживешь долгую и прекрасную жизнь, будешь самой –самой счастливой, слышишь? И как это мы больше не увидимся, когда вот я, здесь, я же здесь…― её лицо горело, ветер слизывал слезы, едва они успевали оставить на коже неровные дорожки. Страшное предчувствие рождалось где-то в животе, поднимаясь все выше. ― И я расскажу тебе ещё много всего интересного о том мире, где сейчас живу. Сеуль, ты меня слышишь? Её уверенность рвалась вперед, но разбивалась о грустный покой светло-карих глаз, сгорала и падала вниз, как пепел. Девочка терпеливо ждала. ― Мама, ― Сеуль сделала два шага к ней, протянула ручку, опережая ветер, и вытерла несколько новых капель теплым пальчиком. ― Я не боюсь умирать. Смерть освобождает людей от боли, им от неё становится легче, так говорил дядя Ван Чжон. Я знаю, что, мы с тобой снова встретимся в другой жизни, поэтому мне не страшно. ― Ты…ты же не…? ― душа Хачжин наполнялась леденящим ужасом при мысли о том, на какую жертву могла пойти её дочь ради их встречи. Она даже не смогла договорить фразу, но девочка поняла её без слов. ― Нет, мам, со мной все хорошо. Когда я думаю о смерти, я думаю о тебе, и она кажется мне очень светлой и доброй. Как ангелы. Поэтому я проживу долгую жизнь, и умру очень счастливой, я обещаю тебе. Ты же меня дождешься, правда? Хачжин до крови закусила губу, но рыдания сами собой рвались наружу. Сеуль прижалась к ней, и Хачжин тут же крепко обняла её, ощущая под пальцами лепестки вишни. Хачжин почему-то не сомневалась, что девочка станет самым любознательным ребёнком во всём Корё, вызывая восхищение и раздражение окружающих, потому что, как и для Со, для неё не будет лучшего развлечения, чем исследовать этот мир, давать деревьям имена, изобретать маршруты кораблей и даже учиться боевому искусству. И никогда не будут на неё за это сердиться, потому что Со её обязательно защитит. Хачжин надеялась, что он не попросит девочку переехать во дворец. В нём столько красивых садов, и есть даже целая аллея берез, которую они с Со посадили вместе, когда он ещё был принцем. Они с Сеуль могли бы гулять там, обсуждая то государственные дела, то засахаренные фрукты, то созвездия, то молитвенные башни, то скучнейших императорских чиновников с их смешными шапками… Всё на свете. Лишь бы ему не становилось больно от того, как Сеуль похожа на неё. Прижимая девочку к себе, Хачжин каждой клеточкой чувствовала эту связь между ними, наполняющую её такой бескрайней любовью, что оставалось только удивляться, как её маленькое больное сердце вмещает такое огромное чувство. Она прошла бы через пытки снова, и снова, и снова, пережила бы всё с самого начала, только бы знать, что всё это была дорога к её дочери, к их с Со будущему. Ради вот этого мгновения. — Пообещай мне не сдаваться, мам, — девочка подняла кулачки вверх с таким умилительно-воинственным видом, что Хачжин, несмотря на глыбы льда в груди, прыснула со смеху — Файтин! Этому её тоже научил Ван Чжон, не иначе. ― Я тебя так люблю. Слышишь? Девочка закивала, шагнула ещё ближе и обняла её, так крепко, что все осколки в миг собрались обратно. ― Я тебя тоже, мамочка. И папу. Очень-очень люблю. Запах трав сменился нашатырной резкостью, и вот перед её глазами слишком яркий свет на тускло-белых больничных стенах, а не зеркальное озеро. И чужие голоса вокруг. Но ей больше нельзя плакать, ведь она обещала Сеуль держаться. Её дочь прошла через пространство и время, чтобы они хоть ненадолго смогли увидеться, так разве не стоит быть бесконечно благодарной небесам только за это? Доктор Ра несмело вошла в комнату и, заметив Хачжин и убранную кровать, не стала ничего говорить, только глубоко вздохнула. ― Вы уже готовы, госпожа Го? ― Да, госпожа Ра, я очень благодарна вам за помощь. Я позвоню в страховую компанию, и… Хачжин запнулась, потому что врач вдруг подняла ладонь вверх: ― Все ваши больничные счета оплачены семьей Хан. Вы ничего нам не должны. Вообще-то я не должна была вам этого говорить, ― добавила она, заметив замешательство Хачжин. Хачжин ничего не ответила. Только поклонилась, удивив доктора своей идеально ровной осанкой, и покинула здание. Доктор Ра не стала останавливать её и говорить, что господин Хан и ещё один господин Хан предупредили, что приедут, чтобы забрать госпожу Го, потому что в первые в её практике перед ней была пациентка, которой она ничего не могла дать, кроме молчаливой поддержки и возможности побыть наедине с собой и своей угасающей жизнью. И то, с какой выдержкой эта девушка принимала свою судьбу, не могло не восхищать.

***

Многие люди покупают пластмассовые камушки для аквариумов, чтобы перебирать их в руке, восстанавливая покой. Фантазийные розовые бриллианты, каждый весом в 60 карат и стоимостью в сто двадцать шесть миллионов вон ― её персональные четки. Ю Сольха вытащила из шкатулки руку, повернув её так, чтобы дневной свет пасмурного дня, преломлялся через каждую из множества алмазных граней. Кольцо с этим камнем Хан Дэсон когда-то подарил ей на помолвку, и с тех пор она скупала такие украшения повсюду, а в качестве компенсации после развода попросила у бывшего мужа часть акций на добычу этого камня. В будущем она передаст их Динхвану. Ведь это его любимый камень. В квартире пахло лаком и красным деревом. Госпожа Ю любила этот запах. Когда она открывала окно нараспашку, позволяя сквознякам танцевать вдоль пола, он что-то ей напоминал, успокаивал так же, как и её ювелирная коллекция. Ю Сольха как раз думала об этом, когда в проеме появилась сгорбленная фигурка горничной в поклоне, которая сообщила о гостье. ― Простите за беспокойство, но госпожа Хан просит о встрече с вами. ― Ари? ― тонкая черная бровь слегка изогнулась, но лицо женщины осталось таким же невозмутимым. Подобрав тяжелые складки домашнего платья, она встала, сделав знак рукой прислуге, чтобы та впустила посетительницу. ― Принеси нам китайский зеленый чай. ― Как прикажете. Горничная испуганно затихла, косясь на девушку с длинными сверкающими сережками в ушах. В полумраке гостиной Ари поразительно напоминала хозяйку этого дома. ― А с чужими людьми тебя не учили быть вежливой? ― пропела Ари, и бедная женщина тут же переломилась пополам, то ли от той самой вежливости, то ли от лезвия её улыбки. ― И-извините, госпожа, я… Но Ари её уже не слушала. Она грациозно склонила голову перед Ю Сольхой и удостоилась ответной улыбки. ― Рада видеть тебя здесь, дорогая. Как поживаешь? ― Не так хорошо, как хотелось бы, госпожа, но меня устраивает. Ари неспешно прошла к массивному кожаному креслу, умудряясь двигаться так, чтобы каблуков практически не было слышно. ― Понимаю. Ты недавно потеряла свою приемную мать. Должно быть, сейчас тебе все ещё тяжело. Женщина заняла место напротив, отметив про себя коктейльное платье с закрытым верхом, так выделяющееся на фоне её собственного. Все-таки Хан Ари обладала особым талантом ходить по лезвию ножа приличий, оставаясь образцом аристократического воспитания. В этом был её особый шарм. ― Не подумайте, что пришла к вам с грузом своих проблем ― я бы не позволила себе утомлять вас такой ерундой. Ю Сольха встретила эти слова настороженным смешком, но именно так она и думала ― у этой девочки, кажется, есть то, что могло бы её заинтересовать. Так говорила её интуиция. Она наблюдала, как Ари поглаживает большим пальцем черный агат в оправе кольца, собираясь с мыслями. ― Госпожа, вам ведь знакомо ощущение, когда видишь сорняк, растущий между кустами роз? Я слышала, что у вашей семьи был собственный сад. У меня тоже он есть, и в последнее время это ощущение преследует меня достаточно часто. ― И тебе нужна помощь в его искоренении? ― Да, верно. Размышляя об этом, я пришла к выводу, что возможно нам с вами доводилось смотреть на один и тот же сорняк в своем саду. ― Но как это связано с розами? ― Ю Сольха добродушно улыбнулась, пожав плечами. ― Мой любимый сорт ― французский «Блэк баккара» а тебе, кажется, нравится другой. ― «Черный принц». Да, вы правы. Эти два сорта и похожи и отличаются одновременно. Поэтому и прошу вашей помощи, и думаю, могу отплатить вам той же монетой. Уверенный голос Ари заставил Ю Сольху задуматься над её словами, вызвавшим воспоминания о далеком прошлом. Йонгван был её отдушиной, родительской игрушкой и любимцем, с которым она могла позволить себе быть просто матерью, без расчетов и ставок. Динхван стал духовным отражением её лучших стремлений и надежд. В нем она всегда находила поддержку и понимания, пока Хан Дэсон находил утешения с многочисленными любовницами. Будучи её первенцем, Динхван вырос достаточно сильным, чтобы взять на себя груз ожиданий её рода, и, возможно, поэтому Дэсон остановил свой выбор не на нем. Ю Сольха до сих пор была уверена, что тот скандал в компании был специально сфабрикован, чтобы с назначением Кьянвана на должность первого заместителя CEO «Хансан» не возникло никаких проблем. Слишком прямолинейный и самоуверенный, он напоминал своего отца больше всех из своих братьев. Только Кьянвану хватало наглости тактично, но открыто критиковать её действия и строить свою собственную дорогу в будущее. Иногда ей и вправду казалось, что его матерью была горная волчица, но не она, первая леди холдинга «Хансан». ― А ты не передумаешь? ― её кошачьи глаза внимательно прошлись по спокойному лицу Ари. ― «Черный принц» ― твоя единственная отрада в жизни? ― Могу вам это пообещать в любой комфортной для вас форме. ― Знаешь…вот смотрю на тебя, и понимаю, чем ты так удивила моих горничных. Ты очень похожа на меня. ― Так, что могла бы оказаться вашей дочерью? ― закончила Ари, и обе женщины негромко рассмеялись. ― Думаю, это могло бы быть так в какой-нибудь другой жизни. Ари говорила безукоризненно вежливо, но на самом дне её глаз явно читался вызов непроизнесенных слов: «Только, если вы не перейдете мне дорогу, госпожа». ― У тебя найдется время сопроводить меня и Динхвана на ужин? Примерно раз в две недели мы выезжаем на виллу в Пусан, отдохнуть от городской суеты. Буду рада видеть и тебя тоже. ― Благодарю за приглашение, госпожа, ― Ари склонила голову и поднялась вслед за женщиной. ― Полагаю, мне уже пора. Благодарю, что уделили мне время. Уже на выходе Ю Сольха остановила её неожиданным вопросом: ― Я слышала, в детстве тебя разлучили с маленькой сестрой. Ты когда-нибудь встречалась с ней с тех пор? На мгновение Ари замерла, но исчезнувшие с её белоснежной кожи ямочки тут же появились вновь, когда она обернулась. ― Прошло так много времени, госпожа, что сейчас мне сложно сказать, насколько мы с ней далеки друг от друга. Берегите себя. Девушка снова склонилась и ушла. Солнце клонилось к закату, и в его мягких лучах розовые бриллианты приобретали кроваво-красный оттенок.