Сказки волчьей Луны

Вешней вишни цветы! Молю, поскорей заметите Все тропинки в горах, Чтобы в эти чертоги старость Никогда не нашла дороги…

Аривара Нарихира

      Ржавая железная дверка скрипнула и затихла, вместе с возбужденными детскими криками. Под низким пасмурным небом постриженный газон на стадионе выглядел ярко-зеленым, почти акварельным. Хачжин нерешительно подошла к приоткрытой двери, служившей черным входом у здания старой спортивной школы. Прокашлявшись, она подняла руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась сама, выпуская рослого юношу в синем костюме с фирменной вышивкой Adidas. ― Хачжин? ― Привет. Йонгван потоптался пару секунд на пороге и приоткрыл дверь шире, приглашая девушку войти. В комнате тренера явно не хватало света, поэтому на потолке висела целая гирлянда простых бытовых лампочек. Сразу под ней находился высокий деревянный стеллаж со множеством полок, на которых хозяйственный Йонгван разместил целый арсенал для рынка-барахолки: инструменты, видавшие виды библиотечные сборники для изучения различных боевых приёмов, пакетики кофе 3 в 1, месячный запас рамена из супермаркета, конфеты, тетрадки, погрызенные карандаши, распечатанные фотографии и множество других мелочей. У другой стены лежал сложенный вчетверо матрас ― судя по всему, парень часто оставался в школе на ночь. Выше, на самой стене, можно было рассмотреть три больших иероглифа, составляющих вместе кредо хапкидо: «объединение», «энергия», «путь». ― Значит, это теперь твоя школа? ― Да, потихоньку её ремонтирую, закупаю мячи, кое-что по хозяйству. Детям нравится, ― самым лучшим способом вызвать у Йонгвана улыбку была просьба рассказать о его работе. Номинально он числился одним из акционеров компании своего отца, но его сердце принадлежало любимому делу и его ученикам. ― Ты даже не предупредила, что придёшь… Что случилось? ― Так сразу и не расскажешь. Мы можем поговорить? Йонгван молча кивнул и пододвинул для Хачжин пластиковую табуретку. Поставив чайник, он достал с полки две кружки и пару кофейных пакетиков. Закончив с приготовлениями, он устроился напротив девушки, спокойно дожидаясь, когда она соберется с мыслями. Горячий и сладкий кофе оказался неплохим средством, чтобы расслабиться и сосредоточиться, потому что Хачжин нервничала. Йонгван всегда был на её стороне, и именно ему она порой могла доверить самые важные секреты, и в то же время, она страшно боялась его потерять, если что-то пойдёт не так. ― Ты…мог бы быть свидетелем на моей свадьбе с Динхваном? ― На свадьбе? С Динхваном? ― Йонгван с таким грохотом поставил свою кружку на стол, что та едва не раскололась. ― Хачжин, ты что говоришь такое? ― Я не шучу…― прошелестела девушка, крепче прижимая к себе кружку. ― Просто… ― Просто, что? Ты своё лицо видела? Ты не выглядешь счастливой. Не надейся, что я поверю всему этому бреду из газет…и сначала ты мне расскажешь, что происходит. Ты три дня не отвечала на мои звонки, ни с кем не общалась, мы чуть с ума не сошли. Радовало, что хоть онлайн иногда появляешься. ― Эта свадьба ― фикция…но отыграно всё должно быть так, будто мы и вправду собрались пожениться. ― Всё из-за той статьи? Хачжин кивнула, всё ещё не решаясь поднять глаза на друга. Новости об их с Динхваном торжестве распространились подобно чуме, заражая одну первую полосу за другой. Хачжин буквально оказалась запертой в собственной квартире, боясь выйти даже в магазин за углом. Она знала, что друзья рано или поздно всё равно всё узнают, но сил поговорить с ними не было. Ведь тогда пришлось бы подбирать слова, чтобы всё нормально объяснить, а она едва справлялась с тем, чтобы успокоить саму себя. К огромному счастью, Йонгван не помнил, что когда-то именно ему пришлось спасать её из дворца и жениться на любимой женщине, не смея даже заговорить о собственных чувствах. В этой жизни она смогла стать ему просто сестрой, но даже этот факт не спасал её от чувства жгучего стыда перед принцом Ван Чжоном. Некоторое время парень сидел молча, вертя пустую пластиковую кружку в руках. Наконец, покачав головой каким-то своим мыслям, он решительно поднялся. ― Хорошо, если это действительно нужно. Но, Хачжин, я никогда не прощу тебя, если ты просто идёшь на поводу у моего брата. Скажи, ― наклонившись, Йонгван приобнял девушку за плечи, гипнотизируя твёрдым вглядом. ― Ты же не хочешь по-настоящему выходить за него, так? Ты же не… ― Я ведь уже сказала, Йонгван… К сожалению, это единственный способ спасти всех нас от пересудов и скандалов. Я говорю о том, ― прокашлялась Хачжин в ответ на изумленно нахмуренные брови, ибо свадьба с Динхваном была абсолютно идеальным решением для розжига пересудов и скандалов. ― …что лучший способ раз и навсегда их прекратить ― это расставить все точки над «i». ― Смотрите, смотрите! У тренера Хана в комнате невеста сидит! ― из маленькой щелки в проёме двери на них смотрел мальчик лет семи, с круглым, как рисовый пирожок, лицом под причёской-горшком. Он залился веселым смехом, подпрыгивая на месте. ― Так, а ну кыш, отсюда, Ли Кёнху! ― мальчик с наигранным испугом зажал рот рукой, но умолк и убежал, продолжая потихоньку улыбаться. Было очевидно, что дети обожают Йонгвана и абсолютно не боятся, и в то же время он смог стать для них авторитетным наставником. Это было абсолютно неудивительно, учитывая с какой страстью юноша был предан своему делу. Он впитал в себя строгие уроки от своей аристократичной семьи, отказавшись от всего того, что хоть как-то возвышало его над другими людьми. Вот почему его так любили. ― А ты не обращай внимание, ― с добродушной улыбкой повернулся он к Хачжин, перекидывая ветровку через плечо. ― Пошли лучше поедим чего-нибудь, расскажешь поподробнее…у нас тут супермаркет есть за углом. На улице по-прежнему было ветренно, но перенасыщенный влагой воздух казался тяжёлым, как мокрая ткань. ― Енми знает? Они медленно брели вдоль зеленого поля, пока юноша лет четырнадцати, староста старшей группы, присматривал за малышами на время обеда. ― Ещё нет…позвоню ей вечером. Не хочу портить её выходной такими новостями. ― Какими такими новостями? Вышеупомянутая Енми задорно махала ей рукой из белоснежной машины Бэкхена, припаркованной в паре метров от них. Хачжин обреченно выдохнула, а Йонгван, похлопав её по плечу, направился следом.

***

― Что ты собираешься сказать его семье? Открытые окна в тихом барбекю-ресторанчике «Самвон» приносили из разбитого рядом садика ароматы гортензий. Ресторан располагался таким образом, чтобы в вечерние часы его окна всегда были залиты солнечным светом. В «Самвоне» настоящим преступлением было не попробовать самгепсаль, но на их столике стояли четыре чашки чая и чайник, от которого пахло чабрецом и мятными листьями. Есть никому не хотелось. Енми сидела напротив подруги, не размыкая сомкнутых на столе рук. ― Хачжин, это ведь не просто свидание или какой-то там бал, это официально зарегистрированный брак. Что у Вас там произошло с Кьянваном в Новой Каледонии, что ты решила…― Енми шумно выдохнула. ― Ты же нашла его, так? ― Нашла, ― Хачжин грустно улыбнулась своим мыслям, обнимая изнутри свои самые драгоценные воспоминания из этой удивительной страны ― лунная ночь в гроте Д’Анубэ. ― Мы были там очень счастливы. Но сейчас он далеко, и потому я должна защитить нас, всех нас от…― Хачжин запнулась, прежде, чем произнести это имя, неизбежно становившееся её проклятьем во всех мирах. ― госпожи Ю. ― Похоже на почерк моей мачехи. ― Бэкхен раздраженно цокнул языком, почти как его единокровный брат. ― Это правда единcтвенный выход? ― дождавшись её кивка, он продолжил. ― Ладно, я понял тебя, Хачжин. Позвоню Динхвану и помогу вам с организацией. ― Что она задумала? ― Енми всё ещё беспокойно покручивала фарфоровую чашку с остывшим чаем на своём блюдце. ― Хачжин, давай мы просто уедем куда-нибудь, потом свяжемся с Кьянваном, и… ― Милая, боюсь, здесь не всё так просто. ― Бэкхен мягко перехватил возмущенно взвившуюся в воздух руку девушки, отодвигая чайник подальше. ― Хачжин теперь главная героиня этой истории, и так просто между строк ей не скрыться. ― Ты ведь помнишь, что, чтобы что-то спрятать ― нужно положить его на видное место? ― перехватил инициативу Йонгван. Он наклонился ближе к Енми, заметив, что её громкий голос начал привлекать нежелательное внимание.― Вот этим мы и занимаемся. ― Да откуда вообще гарантии, что он даст ей развод? ― Енми наматывала крупный локон на палец, захватывая одну прядь за другой. Она всегда делала так, пытаясь справиться со стрессом, и Хачжин подлила ей чая, пододвигая кружку. ― Потому что он мой друг. От Хачжин не укрылся долгий многозначительный взгляд, которым наградила её лучшая подруга и её безмолвный вздох. ― А ты мой друг. Выходит…решено? В такие моменты принято говорить, что на душе скребут кошки, но у Енми там жили одичавшие рыси, которые рычали каждый раз, когда она оказывалась бессильна перед судьбой, и, что хуже ― была не в состоянии защитить важных для неё людей. Так было, когда совсем крошкой её оставили выживать в детдоме, когда Хачжин лишилась единственного брата и едва не сошла с ума от горя, когда долгие годы сама Енми ничего не знала о судьбе сестры, надеясь, что хотя бы той не приходится бесшумно плакать по ночам, сминая пластырь на свежих ранках и ссадинах, что хотя бы её не избивают систематически, как ненужную плюшевую игрушку. И вот теперь её подруга оказалась втянута в какой-то грязный и бессмысленный конфликт, и Енми снова оказалась в проклятой роли наблюдателя за стеклянной дверью. ― Мы тогда, наверное, пойдём, ― голос Бэкхена она услышала, как сквозь ушат воды. Он потянул её за руку, помогая подняться. Хачжин смотрела на неё с ласковым пониманием и какой-то многовековой печалью ― и когда её взгляд стал таким, будто она живёт уже десятую жизнь? ― больше не делая попыток сгладить углы. Она уже и так сделала всё, что могла. Енми обняла её, постояв так несколько секунд, будто надеялась удержать Хачжин хотя бы так, от такого рискованного шага. Но от девушки исходила такая по-женски умиротворяющая решимость, которая останавливала её упреки ещё в сердце, накрывая невидимой теплой рукой. Пора было уходить.

***

Bugatti плавно скользила по мокрому от дождя асфальту ― Бэкхен старался вести машину так, чтобы не потревожить мысли сидящей рядом Енми. Прислонив лоб к стеклу, девушка бездумно наблюдала за разноцветно-размытым городом и его безумными огнями. ― Как ты себя чувствуешь? Ты так ничего и не поела. Хочешь, покажу, где подают самые вкусные равиоли в мире? ― положив одну руку на руль, Бэкхен коснулся второй запястья девушки, вынуждая отвлечься от окружающего пейзажа. ― Не нужно, я совсем не голодна. И гулять нигде не хочу. ― Тогда я всё организовал правильно, потому что гулять мы и не будем. Мы будем плавать. ― Чего? Его ответ оказался настолько неожиданным, что глаза Енми на миг засияли такой редкой для неё искрой горящего детского любопытства. ― Мы едем на корабль? Но ведь уже поздно, да и все пристани закрыты… ― Только не для меня, ― Бэкхен загадочно улыбнулся, разворачивая машину к причалу. У берега их ждала пришвартованная яхта, такая же снежно-белая, как и Bugatti, который их привёз. Рядом с трапом стоял капитан ― подтянутый мужчина в форменном черном кителе и фуражке. Он почтительно поклонился Бэкхену, мельком оглядел Енми, но ничем не выразил своего удивления, кроме, может быть, секундной задержки. Раскланившись и с ней, он жестом пригласил пару следовать за ним. Тем не менее, его реакция не осталась незамеченной для девушки, и та, бросив смущенный взгляд на свои серые от пыли кроссовки, невольно шагнула назад, не решаясь подняться на борт. ― Я…наверное, это не лучшая идея сегодня. ― Что случилось? ― Бэкхен повернулся к ней, закрывая собой лицо капитана. ― Милая, ты настолько потрясающе выглядешь, что, будь ты при полном параде, вся команда встала бы столбняком, а мы остались бы без ужина. Ну ты чего, ― ласково чмокнув её в щеку, молодой человек сжал её ладонь крепче и повел за собой. Это была роскошная немецкая яхта с говорящим названием Topaz. На палубе их встретила группа из пяти официантов в шелковой синей униформе. Они провели для Енми краткую экскурсию по яхте, рассказывая, как пройти к кинотеатру, винному погребу или спальне (не забыв ехидно добавить, что одиночные спальни находятся ниже ярусом). Девушки растаяли как мороженое при виде хозяина судна, не забыв, однако, с токсичным интересом рассмотреть те самые кроссовки его спутницы. Когда вся компания вернулась обратно, на открытую палубу, одна из них наклонилась к второй, прикрывая рукой рот, после чего девушки дружно прыснули со смеху, старательно делая вид, что шутка не касалась гостей. ― Вы ещё здесь? ― Господин Хан, мы всего лишь, ну…думали, где приобрела такую симпатичную обувь Ваша…? ― почему-то у персонала, работающего в сфере класса «люкс» было твердое убеждение в особой привилегии высокомерия над всеми, кто не получил золотой билет в такую жизнь. В тоне официантки Енми уловила спрятанный специально для неё намек с пометкой «сто вторая за этот год». ― Моя будущая жена и ваша будущая госпожа. Надеюсь, теперь ваши головы достаточно свободны, чтобы занять их мыслями поважнее? Можно было поразиться тому, как изменился тембр его голоса с обволакивающего на властный и жесткий, и Енми улыбнулась ему, впервые за последние три часа. Она раздумывала о том, как необычно чувствовать себя чьей-то девушкой, быть рядом с парнем, готовым тебя защитить, и потому не сразу обратила внимание на смысл его слов. ― Будущая кто? ― Что? Ужин принесут через пару минут, пойдём пока полюбуемся рекой. Бэкхен приобнял её за талию, мягко подталкивая к фальшборту. Енми не повторяла своего вопроса, забываясь в медитации волн, окрашенных в неоновые краски. Однако, Бэкхен, выдержав небольшую паузу, негромко ответил: ― Прости, что это вырвалось вот так… Я хотел всё сделать, как положено. ― Мы встречаемся всего лишь пару месяцев. ― И что это меняет? ― Для вас, аристократов, может и ничего. Но вот я ценю только отношения, проверенные временем. ― Ну а как же Роза и Джек из «Титаника»? Енми шутливо-возмущенно выдохнула, собираясь ответить, но Бэкхен ловко притянул её к себе, обнимая крепче. ― Разведи руки в стороны. Ну давай же! ― Что ты делаешь?.. ― Ты Джек, я Роза! Ой, вернее, наоборот. Давай, а то я сейчас петь начну… Енми была больше не в силах сдерживать смех. Закусив губу, она послушно изобразила Розу в знаменитой сцене на носу корабля. Горячее дыхание парня щекотало кожу на шее, и это помогало. С каждым разом оставаться собой рядом с ним становилось легче. Тем временем позади них на глазах творилась магия роскоши ― менялся свет, пристыженные официантки приносили тарелки со свежими фруктами, устрицами и горячее шоколадное фондю, а между всем этим великолепием, в миске со льдом, уже стояла бутылка искрящегося Krug. ― Это что, всё нам? ― Енми отвлеклась на шум, и, стоило ей обернуться, Бэкхен привлек её к себе обратно, потому что именно в этот момент над яхтой раздались громкие залпы салюта. Пышные малиновые, охрово-золотые и лиловые россыпи огней, как охапки цветов, брошенных в небо, подсвечивали чернильные волны под судном, а часть из них падала на самую глубину карих глаз. Очарованная этим зрелищем, Енми не могла отвести взгляд от разноцветных небесных лент, а Бэкхен невпопад отвечал на её восторженные восклицания, потому что снова не мог отвести взгляд от неё самой. ― Я сам не верю, но, кажется, да. И всё же сейчас он видел чуть иначе. Впервые, за хрустальной броней леди с удивительной смелостью и честностью, он увидел ребенка. Не трудного подростка, каким она сама себя описывала, а ласковую и наивную девочку, впервые отважившуюся выйти из своей неуютной комнаты, чтобы довериться чуду. Всё это время малышка терпеливо и верно его ждала, так значит…вот оно как, быть чьим-то ангелом-хранителем? Бэкхен редко чувствовал смущение. Это чувство было ему попросту неинтересно, потому что правильно подвешенный язык, манеры и природное обаяние просто не оставляли места для неловких ситуаций, но это смущение было иного рода, граничащее с родством душ и хрупкой связью, которую не просто страшно ― преступно было бы нарушить. Он просто не мог предать её доверие. ― Хочешь шампанского? ― в общем-то, Бэкхен так и не увидел ни одного залпа. ― Тебе понравится, обещаю.

***

― Нет, подожди, ты что, правда туда ездил и спрашивал? ― Енми изумленно хлопала глазами, пока забытая устрица в её руке пропитывалась свежим лимонным соком. ― Ну да, ― отбросив салфетку, Бэкхен потянулся к уже второй по счету бутылке неприлично (с точки зрения его спутницы) дорогого алкоголя, чтобы её бокал не скучал. ― Ваши нянечки из детдома открыли мне страшный секрет, как однажды маленькая ты умыкнула кусочек креветки из тарталетки одной госпожи, которая пришла выбирать ребенка на усыновление. ― Оох, Боже, ну зачем им такая память, ― Енми стыдливо спрятала лицо в ладонях, так и не доев несчастную устрицу. ― Я надеялась, что унесу эту тайну с собой в могилу. Та госпожа, она…выбирала нас, как капусту на рынке: эта слишком мелкая, а эта слишком крупная, а вот у этой волосы какие-то хилые… Если ей нужен ребенок модель, стоило об этом сказать сразу. Пальцы, яростно сжимающие тонкое стекло бокала, окончательно замерзли. Енми взболтнула его содержимое, которое почему-то больше не хотелось пить ― каждый глоток отдавал горечью. ― По сути, никто не имеет права шикарно жить, пока на свете есть сироты. Они вынуждены бороться за какие-то крохи просто потому, что родились не в то время и не в том месте. И после этого человечество называет себя венцом творения. Девушка отставила бокал в сторону и натянула на руки лиловую ткань свитера. ― Если бы мои подруги знали, где я сейчас, если бы кто-то нам тогда сказал, что мы не особенные, а такие же, как все, и всё-всё сможем… Жизнь стала бы проще. Просто знать это ― более, чем достаточно. Бэкхен внимательно слушал её, позволяя выговориться. Он снял со спинки сидения свой пиджак, почти неосознанно накидывая его на Ёнми, хотя речной ветер, набирающий силу с наступлением ночи, не щадил и его рубашку. ― Всё в порядке. Ты не обязана отвечать за чужие судьбы. Да и твои подруги из прошлого, думаю, не хотели бы этого. Из всех напитков мира Бэкхен больше всего любил шампанское, которое принято подавать холодным. Но когда он смотрел на неё, как сейчас, Енми видела это шампанское в его глазах, непривычно теплое и манящее. Оно словно коготком подцепляло её душу, поднимая над очень глубокой пропастью. Енми всё видела и не могла сопротивляться, влюбляясь в него всё больше и больше с каждой встречей, с каждым прикосновением к нему ― физически или духовно. А он наверняка ещё даже не старался. Ей всё ещё не давала покоя мысль, что Бэкхен в какой-то момент встанет и объявит, что игра закончена, ему становится скучно, и пора отвести её домой. ― Ну а ты? Каким было твоё детство? ― Енми заправила за ухо очередной кудрявый локон, чтобы чем-нибудь занять руки. Ей всё ещё было зябко, и она всё ещё стеснялась обнимать своего парня. ― Мама водила нас на выставки по воскресеньям. А в остальное время она работала, чтобы содержать нашу маленькую семью. Предвосхищая твой вопрос, ― допив свою порцию алкоголя, Бэкхен сделал знак официантам, что пора подогреть шоколад для фондю. Всё это время они держались в стороне, но оставались в зоне его видимости на случай новых пожеланий. ― …отец присылал нам деньги, разумеется, но она всё откладывала. Всё до копейки, потому что…думаю, она не хотела зависеть от него. Любовь ― парадоксальная вещь. Кого-то она лишает гордости, а кому-то она её создаёт. В результате, все свои накопления она переписала на нас, а потом исчезла. Как добрая фея из сказки. Чуть расширенные зрачки и блики света на радужке, слишком яркие для спокойных эмоций. Енми ещё сильнее захотелось его обнять. ― Феи живут в сказках, вот я и начал её рисовать. А потом это превратилось в хобби. Пейзаж вокруг них делился на две части, будто разрезанный ножом. Справа ― сгорающий от ночных гирлянд Сеул, а слева, за светящейся дугой моста ― черная пропасть, освещаемая одной Луной. ― Ваше фондю, господин Хан. На столе перед ними поставили дымящийся ароматным швейцарским шоколадом какелон. Вокруг котелка венком лежали фруктовые канапе на металлических палочках. ― Попробуй. Это очень вкусно. Обмакнув клубнично-банановую шпажку в шоколад, Бэкхен протянул её девушке. Он снова выглядел обходительным, милым и уверенным в себе, и в то же время в воздухе не повисла напряженная пауза, требующая немедленных слов утешения, как это иногда бывает в подобных случаях. Маркер истинного аристократизма ― естественное уважение к чужому личному пространству. Енми слышала об этом много раз, но сегодня ей действительно продемонстрировали их в действии. ― И правда…вкусно. Шоколадная глазурь, в меру сладкая, смягчала кислинку клубники, дополненную мягкостью банановой мякоти. Вкусно? Пожалуй, ей было бы сложно даже представить вкус такой комбинации до сегодняшнего дня. ― Я очень рад. ― У тебя на губе остался шоколад. ― Мм? ― Вот здесь, ― пока Бэкхен на ходу соображал, где найти салфетку, Енми наклонилась к нему, слизывая темную каплю с его нижней губы. ― Он всё ещё теплый. Она собиралась вернуться на место, но ей не дали. Бэкхен положил свою ладонь на её шею, задерживая её губы на своих в долгом поцелуе. ― Я люблю тебя. Длинные ресницы Енми каждый раз становились её спасительной ширмой от собственных чувств, но сегодня этот человек напротив стал ей ближе. Хотя пора было перестать придерживаться этой иллюзорной дистанции, которая растаяла ещё в их первую ночь. Однако, Бэкхен всё ещё терпеливо стоял по другую сторону её несуществующей границы и ждал, когда она сама осмелится её пересечь. До этого Енми и подумать не могла, что такие, как он, вообще умеют ждать что-то или кого-то дольше трех минут. А может она и права ― ведь это её уникальный Бэкхен. ― И я тебя люблю. ― Хочешь, сбежим отсюда? ― азартный блеск в его глазах и хрипотца в голосе стали последней каплей перед окончательным головокружением от ситуации. ― Идём. Пошатываясь, Енми встала, с готовностью хватая протянутую ей руку. ― Но как мы?.. ― Шшш…― Бэкхен нежно закрыл её губы указательным пальцем. ― Есть идея. Он подошёл к краю борта, как раз туда, где были привязаны спасательные шлюпки, и принялся отвязывать одну из них. ― Садись, я тебя спущу. Енми колебалась пару минут, а потом послушно юркнула внутрь оранжевой лодочки. По счастливой случайности, никого из обслуживающего персонала на палубе не было. И, когда девушка успешно добралась до воды, Бэкхен спрыгнул в воду, обдав её брызгами. ― Блин, ты дурачок? ― Енми сделала вид, что рассердилась, отряхивая водную пыль, каплями прилипшую к шерстяному свитеру. ― Держись, моя крошка. Бэкхен подтянулся на руках, забираясь в шлюпку, и взял в руки вёсла. ― Нам пора. Сегодня больше никакой грусти. Енми вдруг стало безумно смешно. Обняв колени, она не уставала подкалывать своего парня до того момента, пока они не добрались до берега, где абсолютно серьезный Бэкхен объяснил береговой охране, что, судя по всему, с его яхтой что-то случилось, попросив их вернуть её домой. После этого пара покинула причал, держась за руки и озадачивая офицеров своим до невозможности безмятежным, счастливым видом.

***

Когда она училась в средней школе, кто-то из её одноклассников неудачно пошутил, что свадебный наряд больше похож на одежду для усопшей. Облегающее шелковое платье от Веры Вонг, скроенное точно по её фигуре по ювелирно отмеренным меркам Бэкхена, лежало на кровати напротив неё и вправду напоминало призрака. Хачжин, завернутая в тонкий шерстяной плед, вела с ним долгую зрительную беседу, и только аромат лаванды, ощутимый реальнее, чем на бескрайнем поле, приводил её в чувство и успокаивал мысли. Этой ночью она проснулась в очень странном месте. Небольшая, уютная комнатка вмещала так много яркого зимнего солнца, что девушка не сразу смогла разглядеть кружевной балдахин над резной кроватью. У изголовья, на чем-то вроде деревянной подставки, стояли пиалочки с разведенным внутри порошком…женьшеня и лимонника. Их применяют при заболеваниях сердца. Но вместо ожидаемого обжигающе-горьковатого запаха женьшеневого корня, она вдыхала душисто-пряную лаванду, и голова начинала кружиться от её терпкой сладости. И всё же, кто этот несчастный больной? Девушка сделала шаг в сторону кровати и застыла, не в силах поверить своим глазам. ― Мама? Сеуль, уже совсем взрослая, смотрела на неё с мольбой и надеждой, пытаясь поднять почти прозрачную руку и дотянуться до своей матери. Болезнь сделала эту двадцатипятилетнюю девушку похожей на подростка, или Хачжин просто не могла расстаться с этим образом. Но это была именно она. ― Я знала, что ты придёшь. ― Сеуль! Сеуль, моя девочка…― Хачжин опустилась на колени рядом с кроватью, бережно поглаживая волосы дочери. ―Как ты? Скорее, расскажи мне, что у тебя болит? ― Больше ничего, ― слабая улыбка ненадолго осветила её бескровное лицо. ― Ты пришла, и у меня всё прошло. Доктор сказал, что я умираю. Но я знала, что это значит. Это значит, что мы с тобой снова увидимся, поэтому мне не страшно. ― Нет…нет-нет-нет, что ты такое говоришь, ― Хачжин крепко сжала ледяные пальчики Сеуль, пытаясь согреть их собственным дыханием. ― Ты должна прожить долгую счастливую жизнь. Папа, дядя Ван Чжон, дядя Бэк А, все так любят тебя. ― Моё сердце больше не хочет быть здоровым, даже ради дяди Бэк А. А его слушается любое сердце. Сеуль чуть повернула голову на подушке и поморщилась, когда яркий луч упал на её нос. ― Мама, я так счастлива. В этой жизни, ― приступ кашля прервал её на полуслове. ― …мы всё-таки были вместе подольше. Знаешь, я пережила тебя всего на восемь лет. Оно…оно того стоит. ― О чём ты, милая, я же…― Хачжин надавила подушечками пальцев на мокрые ресницы, потому что образ Сеуль становился расплывчатым от слез. ― …ты была совсем крошкой, когда я ушла из этого мира. Сеуль медленно покачала головой, совсем как маленький ребенок, уверенный в своей правоте. ― Нам дали второй шанс. Чжи Мон сказал мне, что, меняя будущее, можно изменить и прошлое. Он верил, что я тебя найду, и всё будет хорошо. И я…я очень старалась не подвести тебя. А ведь всё изменилось, вправду. Ты не умерла, когда я была маленькой, а смогла пожить ещё, вы встретились с папой, и он понял, кто я такая. ― Сеуль…но… ― Ты пожертвовала всем ради меня, так почему я не могу поступить так же по отношению к тем, кого я люблю? Я ни о чем не жалею, мама. Если там, в другой реальности, вы с папой вместе, значит, я всё сделала правильно. Она угасала на глазах. Невесомый пальчик смахнул с щеки Хачжин очередную слезинку ― девушка даже не замечала их. Всё, что она видел перед собой ― это свет, её свет. ― Мы встретимся в другом мире, где больше никому не будет больно. Пожалуйста, не плачь. И твоя сказка…я прочитала её. ― Нет… Они лечили тебя неправильно. Подавив всхлип, Хачжин лихорадочно шарила взглядом по комнате. ― Пропорции совсем не те…я вылечу тебя. Солнышко, тебе нужно продержаться ещё чуть-чуть. Что ты сказала? ― Сказка про восьмерых принцев, пятерых принцесс и одного волшебника. Ты писала о том, как они нашли на небе каждый свою звезду и больше не ругались. Я знаю, что это просто сказка, но…я верю, что где-то в другом мире всё так и случилось. С нами. ― Это не сказка. Я знаю один мир, где такие чудеса возможны. ― Хорошо… Каждый раз, когда Сеуль делала глубокий вдох, Хачжин тоже выдыхала про себя. Девушка дышала так слабо, что даже за тончайшими покрывалами заметить движение её груди было очень сложно. ― У тебя здесь так много лаванды. Ты любишь собирать лаванду? ― Я делала из неё мыло. Жаль, что не успела сделать больше и отослать во дворец ещё посылок. Папе бы понравилось. Но мы…так мало виделись с ним в последнее время. ― Мыло…я и этому тебя успела научить? Сеуль с трудом могла разговаривать, поэтому вместо кивка она опустила ресницы вниз и снова подняла. Этот жест выглядел слишком умиротворенным, пугающе смиренным и по-взрослому грустным. Это было невыносимо. ― Сеуль, ты поправишься. Я что-нибудь придумаю, найду тебе лучшего лекаря, в нашем мире, я… Да почему здесь так тихо?! Где все люди, как они могли оставить ей дочь совсем одну в такой час?! Как этот проклятый мир смеет жить дальше, как будто ничего не случилось, как будто… Теперь весь уют окружающей обстановки напрочь лишился кислорода. Хачжин буквально не могла дышать в нём. Она попыталась схватить ртом воздух, и у неё получилось, только чтобы выдержать следующий прилив невыносимой, раздирающей в клочья боли. ― Не надо, мамочка. Корё ― это очень печальное место, ты ведь знаешь это сама. Мир, из которого ты пришла, намного спокойнее. ― В нашем мире у людей нет даже надежды. Они живут в маленьких норках и каждый день ходят на работу, которая никому не нравится. Сеуль, там никто не рассказывает сказки и не собирает травы, как мы с тобой. ― Если бы всё было так, как ты говоришь, там не родилась бы ты. Место, откуда ты пришла, не может быть плохим. Но мама…― её губы совсем потрескались, и Хачжин, взяв с подноса фарфоровую пиалу с розовой водой, поднесла ложечку к лицу дочери, помогая ей сделать глоток. Она надеялась, что это поможет хоть немного облегчить её страдания. Ей показалось, что Сеуль и вправда вдруг стала энергичнее, она крепче прижала к груди её ладонь, пытаясь справиться с лихорадкой. ― Мама…если честно, мне всё же немного страшно. Обними меня, пожалуйста. Пообещай, что ты больше меня не оставишь… ― Конечно, я тебя не оставлю. Больше никогда. Хачжин наклонилась к девушке, нежно переложив её голову на свою руку. ― Ничего не бойся, ты слышишь? Мама тебя любит. Я всегда буду с тобой. ― А папа? Он…тоже ко мне придёт? Я увижу его? ― Твой папа умеет искать нас лучше всех на свете, где бы мы ни прятались. ― Я знаю. Чжи Мон тоже так говорит. Пожалуйста, останься со мной, мама, не уходи. Побудь со мной, пока я не засну. ― Засыпай, моя принцесса. Завтра будет новый, светлый день, ты проснешься в окружении целого моря цветов. А Луна будет охранять твой сон своим ласковым сиянием. Засыпай… Хачжин убаюкивала затихшую девушку, повторяя колыбельную снова и снова, пока комната становилась всё белее и белее. Пушистые снежные хлопья накрывали их мерцающим одеялом, словно укутывали. ― Добрых тебе снов, доченька. Спи крепко. Хачжин не чувствовала холода. Всё, о чем она думала ― покой её малышки. Только сейчас она поняла, что комнату освещало не солнце, а одинокая, яркая Луна. В ночном Сеуле запах лаванды был другим. И всё же он был. Через семь часов она обязана прибыть в загс, чтобы зарегистрировать брак со старшим сыном семьи Хан. И, видят небеса, ей действительно казалось, что она умирает в эти минуты, каждая из которых заранее ощущалась неправильной и несправедливой. ― Ваше Высочество…где же Вы? Хачжин подняла голову к окну, из которого на неё смотрело белесо-серое предрассветное небо. На нём не было ни Луны, ни солнца, ни звёзд, только уставшие облака над туманным, ветренным городом.