Сказки волчьей Луны

«Почему люди, подобные тебе, такие простые, я бы даже сказала, примитивные, так туго доходят до таких же примитивных истин?» Умиротворяющий голос Ю Сольхи проигрывался в памяти по кругу, в такт движениям большой кисти для пудры. «Останься ты с Кьянваном или с Динхваном, что ты с этого получишь? Госпожа Го, ты выставляешь себя на посмешище, и только, а ведь мы могли бы поладить. Я прекрасно понимаю твои намерения, но методы, которые ты используешь…они…― вишневые губы приоткрываются в уничижительной усмешке, обнажая жемчужно-белые зубы. ― …выдают твоё происхождение слишком явно. Ты меня понимаешь?» Хачжин редко пользовалась тушью, но сегодня она обещала себе не плакать. Они того не стоят. Взмах, ещё один, и ресницы становятся тяжелее. «Динхван никогда не воспринимал тебя всерьез. Но даже, если у тебя получилось заморочить ему голову, как ты думаешь, сколько минут мне понадобится, чтобы он снова стал самим собой?.. Я не настаиваю, госпожа Го. Более того, мне бы никак не хотелось соприкасаться с миром твоих решений, но должен же хоть кто-то из нас проявить милосердие, понятие, лишь смутно знакомое некоторым людям…» Лак для волос и пурпурно-розовые тени на подвижное веко. Если я для Вас не угроза, то для чего Вы приехали сюда лично, госпожа? Не для того ли, чтобы за попыткой меня унизить спрятать собственную тревогу и лично убедиться, что Вам удалось внушить её мне? Неужели Ваши бриллианты, и те Вас больше не успокаивают? Хачжин с грохотом поставила флакон лака на стол. Она не смогла сказать всё это своей потенциальной свекрови лично, когда та внезапно появилась на её пороге накануне вечером. Не дожидаясь приглашения, та прошла в её маленькую квартиру, больше похожую на комнату с удобствами, и демонстративно остановилась посередине, не снизойдя даже до того, чтобы снять пальто. Этот визит сам по себе был маленькой победой, потому что госпожа Ю Сольха не утруждала себя личными встречами с теми, кто в её глазах имел не большее значение, чем мебель. Выходит, Динхван был прав? Хачжин взяла с книжной полки свою самую любимую книгу, «Последняя история Мины Ли» Нэнси Ким. Между третьей и четвертой страницами она бережно хранила оборванный с одного края, мятый от дождевых капель, лист бумаги с таким ровным и изящным почерком, что его легко было принять за исторический королевский документ. Она не смогла бы предположить, как именно Кьянвану удалось передать ей письмо, что, впрочем, было не так важно, потому что это был он, живой, родной и настоящий, в каждой строчке, обнимающей её мысли и сердце. Он обещал вернуться в следующем месяце и просил её не беспокоиться о его ранах, потому что те уже давно превратились в смешные шрамы. Очерчивая подушечкой указательного пальца вслед за ним иероглиф за иероглифом, Хачжин ловила его улыбку, когда он рассказывал, что придумал ещё множество сказок для Сеуль. Девушка буквально видела его межбровную морщинку там, где письмо излучало беспокойство ― он спрашивал о ней, умолял её беречь здоровье и, особенно, сердце. Хачжин понимала, что не сможет ответить ― в письме не был указан обратный адрес, да и её собственный был так зашифрован, что оставалось загадкой, как письмо вообще нашло свою владелицу. Хачжин сложила письмо несколько раз, пряча его в лиф, под левой грудью. Со стороны дивана послышался звон уведомления-колокольчика ― машина семьи Хан ждёт её у подъезда.

***

Многим людям корейские свадьбы напоминают похороны. Стены длинного прямоугольного зала облицованы панелями, вдоль которых выстраиваются гости с уставшими лицами и поздравительными букетами, местами похожими на погребальные венки. Сама церемония ― стандартный процесс, удручающе скучный и регламентированный: выход невесты, клятвы и фотосессия с родными и близкими. После этого гости проходят в столовую, где к тому моменту уже накрыт праздничный обед. Ожидается, что всё мероприятие заберет у них не больше пары часов личного времени ― это правило. Хачжин размышляла над таким положением вещей, когда машина остановилась напротив католического костела. ― Мы приехали, госпожа, выходите. Хачжин уставилась на водителя, респектабельного мужчину средних лет, пытаясь убедиться, что правильно всё услышала. ― Прошу прощения, Вы уверены? Господин Чхве, потомственный личный водитель семьи Хан, производил впечатление не только надежного, но и слегка устрашающего человека. Кончик черного щупальца тату на его шее стал заметнее из-под ворота рубашки, когда он повернул голову к Хачжин, кивком указывая на вход в здание. Там девушку уже ждал Динхван в светло-сером костюме, дополненной темно-бордовым галстуком и платиновой запонкой. Хачжин не знала, как это, ловить завороженный взгляд своего возлюбленного по дороге к алтарю, сжимая влажными ладонями упругие стебли свадебных цветов, но почему-то именно сейчас Хан Динхван смотрел на неё так…так, будто всё это происходило на самом деле, могло быть реальностью. На заднем дворе чопорно звенели подносы официантов, расставляющих на декорированных белыми свечами столиках пирамиду бокалов с портвейном и конфектуры с фруктовыми канапе, традиционными пирожными и холодными закусками. ― Добро пожаловать на бал, Золушка. ― Почему костёл? ― Ещё пару лет это место было слишком заброшенным даже для местных бездомных. Наша семья его отреставрировала и оставила себе, как музей…такой музей семьи, понимаете? ― В таком случае мне следовало бы отнестись к этому всему серьезнее. — Так официально? ― Динхван склонил голову на бок, рассматривая платье так, будто видел его впервые. ― Хотите меня обнадежить? ― Хочу, чтобы всё это побыстрее закончилось. ― По поводу визита моей матери… Хачжин, это… ― И в чем же она не права? Ваша матушка верит той сказке, которую мы сами придумали, ― Хачжин подняла голову, не выказывая ни малейшей лояльности его порыву искренности. ― Так почему меня должны расстраивать её слова? Динхван спокойно слушал её, пока отраженный в витражах свет менял настроение в его зрачках, подобно калейдоскопу. Когда солнце снова скрылось за облаками, рисунок остановился и потемнел, окрашивая темную охру россыпью привычных Хачжин ледяных смешинок. ― Тогда начнем нашу историю? Встретимся у алтаря. Отца у Хачжин не было, а матери или кому-то из дальних родственников девушка по понятным причинам о свадьбе не рассказала, поэтому её «сопровождающим» должен был стать Хан Бэкхен. ― Хачжин, дорогая! ― Енми подлетела к ней, стоило девушке оказаться на пороге храма. ― Ты в порядке? От волнения девушка чудом держалась на своих прозрачных шпильках. ― Енми, ты чего, я же не умираю. Это просто…маленькая свадьба, ― Хачжин улыбнулась впервые за этот день, обнимая подругу. Ей самой в эту минуту было намного легче верить в собственные слова. ― Хорошо, я просто…в общем, будь осторожна, ладно? В этом платье было холодно. Белый, словно отполированный трауром камень собора, собирал внутри себя все возможные сквозняки. Ткань под ними струилась, как от морского бриза, и пару раз Хачжин невольно смотрела вниз, чтобы убедиться, что не стоит перед всей этой толпой обнаженной. ― Обещаю. Естественно, Хан Ари тоже была здесь. Отогнув атласный край винно-вишнёвого платья, она приблизилась к Хачжин, обнимая роскошный букет пудровых пионов. ― Го Хачжин, добро пожаловать в семью Хан. Мои поздравления тебе и Динхвану. Надеюсь, эти цветы будут радовать вас как можно дольше. Его Величество не посещал покои императрицы, потому что там жили пионы. По крайней мере, так он объяснял это особо дерзким чиновникам. От их концентрированной сладости к горлу подступала тошнота. Придворная дама Хэ знала об этом непонаслышке, потому что однажды, когда одна из служанок заболела, собственноручно убирала эти цветы из дворца, чтобы девушку не казнили по приказу разъяренного императора. ― Благодарю Вас. Наверное, впервые в жизни Хачжин была ей благодарна. Запах цветов превратил окружающее пространство в тягучую патоку, и Хачжин ориентировалась в ней почти на ощупь, как и тогда, когда решилась заглянуть в комнату, которую Со так мечтал подарить ей. Тогда пришлось запретить себе чувствовать и ощущать, и, выпрямив спину и игнорируя нарастающую резь в груди, она спокойно переставила все пятнадцать из шестнадцати фарфоровых ваз в другое помещение. Чувствительность вернулась только с пятном крови, заполняющим линии ладони, когда левая рука просто отказалась слушаться и фарфоровые осколки рассыпались около её ног. Та ваза была последней. Бэкхен, как и обещал, подготовил мероприятия с мастерством магистра брачных наук, от изысканного фуршета до складок жемчужного шелка на венчальной арке. Он же, ни о чём не спрашивая, сопроводил девушку к её месту, рядом с Динхваном и священником. Бэкхен прекрасно владел собой и в то же время в самом его хладнокровном спокойствии, словно он повзрослел на пару десятков лет, в том, как он сжал её руку легко было распознать сочувствие и молчаливую поддержку. Да и кто, как не убежденный романтик Бэк А, единственный близкий друг Кьянвана в любую из эпох, мог бы понять её состояние. Йонгван тоже был здесь, в качестве свидетеля. Заметив её, он коротко кивнул, но не двинулся с места, незаметно охраняя процессию с левой стороны. Видят небеса, Хачжин не знала, как бы она выдержала всё это без своих друзей. ― …Пока смерть не разлучит… Аминь. Когда молодому императору пришлось вести под венец принцессу Ен Хву, глава дома Дамивон, дама Хэ, распоряжалась насчёт травяных ванн и лавандового чая с добавлением диких ягод. Его должны были подать молодым после вина. Служанки старательно ломали сухие побеги так, как она показала, и Су казалось, что её сердце точно так же высохло, что это его несщадно ломают стебель за стеблем, чтобы потом залить кипятком и подать новой императрице в качестве свадебного подарка. А мертвое сердце болеть не может. Вот почему все последующие недели придворная дама Хэ работала до изнеможения. Но сегодня оно болело. Каждая его клеточка была отравлена её предательством против самого родного человека. И оно полыхало и выло, как целая стая измученных пулями охотника волков. Девушка незаметно погладила жесткую ткань на груди. Там, где лиф закрывал сложенный лист бумаги, она давила чуть меньше. Можете ненавидеть меня, Ваше Высочество, но я больше не позволю Вам разрушать свою жизнь, спасая меня. Половина Вашей души ― это компания «Хансан». Ради неё Вы пожертвовали самим собой, так как я могу допустить, чтобы она уничтожила Вас или поставила перед выбором, как когда-то в Корё? Теперь моя очередь пройти это испытание за Вас. ― Вот и всё, госпожа Хан. Динхван отпустил её руку. На пальце сверкало кольцо из белого золота, которое девушка скорее всего бы не заметила, если бы не услышала восхищенный шепот со стороны зала, моросью лизнувший спину. ― Предлагаю пересидеть положенные сутки в каком-нибудь отеле на Чеджу. После этого мои адвокаты оформят развод. Хачжин сделала вид, что не заметила, как округлились глаза пастора, ещё не закончившего все молитвы за здравие молодых. ― Я последую за Вами на край света, только чтобы увидеть их, господин Хан. ― Для начала, боюсь, нам придется последовать за фотографом, дабы великий день торжества подлинного чувства был навеки запечатлен в этих стенах. Эта фраза прозвучала особенно забавно в контексте тысяч подобных «запечатлений» каждого уважающего себя журналиста в Сеуле. И Го Хачжин замотала себя мысленной колючей проволокой, чтобы выглядеть довольной на каждой из них. «Ведь иначе нам никто не поверит, помните госпожа Го?»

***

Остров Чеджу летом собирал в себя все возможные яркие краски, как детский рисунок мелками на асфальте. Мандариновые рощи обнимали своим ароматом, сливаясь с песнями Тихого океана и Желтого моря, и, казалось, что все люди вокруг ― твои добрые друзья. Так было каждый раз, когда её отцу удавалось скопить немного денег и вывезти своих детей на маленькие каникулы. Океан и сейчас приветствовал её шумным, жизнерадостным плеском и цеплялся мелкими камнями за шелковый подол, который девушка даже не приподняла. Она брела следом за своим новоиспеченным мужем по побережью, впервые ни разу не обернувшись, чтобы проводить закатное солнце. ― Этот мини-отель мало, кому известен. Ты здесь сможешь спокойно выспаться. Отдельно от меня, само собой. С губ Хачжин сорвался тихий смешок. ― Значит, будете меня стеречь? ― У меня завтра рано утром самолет, а отсюда до аэропорта при желании можно прогуляться пешком. Отель оказался деревянным домом, построенном и отделанном в скандинавском стиле. Однако, хозяйка, как оказалось, была приверженцем традиционной корейской кухни. Радость, с которой она готовила молодоженам манду, кукси, сладко-острые ттоки и пулькоги вполне могла бы составить конкуренцию солнечному свету. Не забыла радушная старушка осведомиться и о здоровье невесты ― не состоит ли она в интересном положении ― учитывая выраженную даже для современной кореянки бледность и апатию. ― Не переживай так, дорогая, ребеночек родится здоровым, а родители смирятся с вашим выбором. Это такая старая история… Знаешь… ― Госпожа Пан, я в полном порядке, не волнуйтесь так, пожалуйста, ― не выдержала Хачжин, пока Динхван доедал свою тарелку с кукси, искусно скрывая улыбку. ― Но я действительно не голодна. Думаю, мне нужно немного отдохнуть. Прошу прощения. Почти не дотронувшись до еды, девушка исчезла в тени прихожей, как белое привидение, предоставив Динхвану развлекать хозяйку фальшивой историей их любви самостоятельно. Уже на втором этаже, добравшись до ванной комнаты, она сбросила с себя уже ставшее ненавистным подвенечное платье, не обращая внимания на свежие царапины от металлических хольнитенов, и включила душ на полный напор. Толстые струи прохладной воды били её по плечам, возвращая разум к реальности. Опустившись на колени, Хачжин, наконец, позволила себе разрыдаться в голос, размазывая по лицу все сказанные Ю Сольхой слова. Она не знала, сколько времени она просидела вот так, кашляя то ли от холода, то ли от недостатка кислорода, как, дрожа, на ощупь нашла полотенце и рухнула в постель, завернувшись в тонкий винный плед. Когда девушка проснулась, остров уже безмятежно спал, укрытый сладкой от запаха спелых цитрусов, южной ночью. Динхван в брюках и растегнутой белой рубашке стоял спиной к ней на балконе с сигаретой в руках. Бумажная лампа у изголовья кровати служила единственным источником света, мягким и ненавязчивым. Даже океан предпочел деликатно удалиться, забрав пену с собой, и шумел теперь совсем на других глубинах, где-то у кромки горизонта. Их окружала поразительная тишина. Всё это до пугающей тошноты напоминало сцену из старого американского ромкома: почти обнаженная девушка, закутанная в одеяло, просыпается в одиночестве, пока Луна вычерчивает у окна силуэт уже разлюбившего её любовника. ― Нет, он же мой друг… Он бы так не поступил. Динхван обернулся к ней с совсем не с кинематографическим выражением лица, лениво выгнув одну бровь: ― Ты в курсе, что сказала это вслух? Хачжин отодвинулась глубже к стене, взглядом шаря по комнате в поисках чемоданчика с запасной одеждой. Но ей стоило признать, что в этой комнате она чувствовала себя подозрительно спокойно. Будто её тело знало, что она в безопасности. ― Выспалась? ― Да, мне уже лучше. Спасибо. ― Рад слышать, ― Динхван потушил сигарету, оставляя на деревянной балке темное пятнышко. ― На случай, если проголодаешься, внизу остались манду и тушеное мясо. ― Я ведь говорила, что не нужно. ― Это ты сейчас про еду или про мою заботу? Хачжин, ты моя законная жена, но я не дотронулся до тебя, даже понимая, что от твоего тела меня отделяет только почти прозрачная ткань. Подаришь мне в ответ толику своего доверия? ― Потому что вы могли всё сделать проще, не доводя ситуацию до всего этого абсурда. Но Вы…ты. Ты называешь себя моим другом, разводя вокруг меня костер, следишь за тем, чтобы пламя не потухло. ― И это пламя хоть раз коснулось тебя? ― Я не умею быть такой эгоисткой, как ты, к счастью. Вот почему я здесь. ― Именно так, ― Динхван приблизился к ней, прислонившись к стене, ровно напротив. В этой небрежно-настороженной позе он был так похож на своего брата, что в груди снова заныло. ― Ты здесь, потому что ты другая, а мне так хотелось узнать, что такое быть другом и ощущать себя в безопасности, знать, что кто-то принимает тебя просто так, без подписи кровью или какой-либо другой. Тебе страшно и грустно, но ты всё ещё здесь, потому что в глубине души веришь, что я тебе не враг. Вот и всё. Но вот интересно…почему ты изначально так решила? Харизма? Нет, вряд ли, ― Динхван покачал головой, отвечая самому себе. ― Альтруизм? Неужели пресловутые корыстные цели? ― Просто знаю, что ты там прячешь за своими усмешками. Можно считать это интуицией. Год назад я попала в больницу, потому что прыгнула в озеро, чтобы спасти незнакомого мне ребенка. Вот почему, господин Хан. Если я вижу, что человек тонет, я не могу не помочь. Её твердый, светлый взгляд, слишком проницательный для хрупкой молодой девушки, поменял их местами. Динхван внезапно почувствовал себя беззащитным перед её внутренней силой. ― А ты и правда…удивительная. Не можешь не помочь, даже, если потом придется плакать на холодном полу в душевой? От его глаз не укрылось, как девушка вздрогнула, крепче сжимая плед. ― Так ты слышал? ― Я даже подумывал вообще не появляться в твоей комнате, чтобы не мешать. Ты ведь по нему скучаешь, я прав? ― девушка не отвечала, и он продолжил. ― Если бы на меня свалилось столько всякого дерьма, мне тоже было бы грустно. Причинить боль другому ― это, значит, прежде всего ранить себя. ― Нет. Я…я не хотела, чтобы он…чтобы вы все…― Хачжин надеялась, что всё ещё держится, когда почувствовала на губах соленый привкус. ― Кому-то всегда будет больно. Так что не надо себя травмировать. Просто поплачь, а я унесу эту тайну с собой в могилу. Прохладная ладонь Динхвана опустилась на её плечо с легким нажимом, привлекая девушку ближе. Прислонившись к его плечу, Хачжин тихо плакала, впервые разрешая придворной даме Су рассказать о своей боли. Когда Хачжин немного успокоилась и начала дышать глубже, Динхван встал на ноги, прохаживаясь по комнате. И только сейчас Хачжин заметила, что он держит в руках. ― Помни, что ты мне обещала ― держаться подальше от нашей семьи. В качестве подтверждения я хочу забрать это. Хачжин почувствовала, как руки начали неметь. Наверное, письмо вылетело из платья, когда она раздевалась. ― Что угодно, но только не его. ― Ничего, кроме, дорогая. Разве для тебя есть что-то дороже, чем эта бумажка? Взамен ты получишь адрес, по которому нужно прийти, чтобы подписать акт о расторжении брака и деньги, чтобы уехать из этой проклятой небесами страны. Обещаю, что верну это письмо сразу, как вернусь, и не буду его читать. У Ван Ё она никогда не видела такого выражения лица, не слышала искренней серьезности в голосе. Он позволял себе быть самим собой только рядом с королевой, но парадокс был в том, что именно так он оказывался закованным в её ожидания, и они душили, не давая вырасти, как живые цепи. В этом мире Хан Динхван умел держать своё слово, потому что хотел быть её другом. И ей ли не знать, к чему приводит недоверие? Потому что у него есть выбор, а у меня нет ― Ну так что? Докажешь мне, что он не единственный, кому ты веришь? ― Просто пообещай мне, что всё будет хорошо, и ты никому не причинишь зло. Если для этого тебе нужно письмо Кьянвана, то я его отдам. Луна уплыла за облако, но за мгновение до этого она задержалась у его лица, невидимой рукой снимая все маски до одной. Динхван ничего ей не ответил, продолжая сканировать её внимательным взглядом, словно проверяя, хватит ли у неё смелости на такую сделку. Наконец, он коротко кивнул и ушел к океану, так и не оглянувшись. В следующий раз Хачжин разбудила хозяйка и сообщила, что «молодой господин» покинул остров рано утром.

***

Кьянван отвёл плечо назад, упираясь ребрами в обшарпанную стену, из которой то тут, то там торчали рыжие гвозди. Его когда-то белая рубашка местами окрасилась в темно-серый ― пожалуй, самый безобидный цвет, по которому можно было определелить здоровое тело ―местами в бурый, а где-то ― всё ещё оставалась ярко-алой, как летний закат. Если бы не лекарственный порошок Хачжин, воспаленных ран было бы больше. Кьянван откинул голову назад и прикрыл глаза. Намотанная на руку нитка с уцелевшими после ударов жемчужинами стала красной, настолько напоминая китайский символ соединения судеб, что это вызывало улыбку. На самом деле, это была она. Самый действенный адреналин, что взбрызгивался в кровь при одном упоминании её имени, чтобы запустить слабеющее сердце. Кьянван крепче сжал жемчужины в руке, поднимаясь на ноги. Этот каменный туннель должен был вывести его к воде, потому что именно его, судя по полусгнившим доскам со следами печати, использовали для контрабанды. Мужчина прищурился, изучая затаившуюся впереди темноту.

Несколько дней назад

― Они не шевелятся, что дальше? ― стол под руками шатался. Кьянван опустил голову вниз, чтобы успокоить шумы перед глазами. За его спиной лежал ключ к спасению ― три побежденных члена банды или фактически три отрезанных «правых руки» её главаря, который, к слову, развалился перед ним в потертом кожаном кресле с папиросой в руке. И он и это кресло смотрелись на удивление некомично в этом больше напоминающим зал в канализации помещении. Импровизированная арена весьма плохо освещалась, что только добавляла всему происходящему какой-то кинематографичекий эффект. ― А дальше я отпускаю твою команду и увожу своих людей с рудников, как и обещал, ― мексиканец тушит бычок, сбрасывая ноги со стола. ― Эх, не кубинские, конечно… А вот…что делать с тобой? Он был небольшого роста, и потому, выпрямившийся Кьянван смотрел на него сверху вниз, преодолевая желание закрутить вокруг его горла наручники, которые с него пока не сняли. Впрочем, он и без этого неплохо справился. ― Может, договориться? Продашь нам акции твоего брата? Мы войдём в долю и подарим всей вашей семье крышу над головой, так сказать. Здесь, в Каледонии, ― мексиканец обвёл рукой комнату в полумраке, сверкая серебрянным зубом. ― А Вы дальновидный человек, господин Эскобар. Я ещё не умер, а Вы уже ищете причину, чтобы дискредитировать мой образ. Даже интересно, ― Кьянван сплюнул кровь с губы. ― Но я, пожалуй, побуду пока бездомным в Каледонии. Вот этот хищный взгляд нравился ему гораздо больше, ибо он единственный и не был маской на всём этом кровожадном маскараде. ― Думаешь, сможешь играть с «Сальватруча», щенок? Я своё слово держу. ― Единственные, перед кем Вы его держите, живут не в этой стране. А они Вас ценят едва ли больше, чем калеку в волчьей стае, и Вы это знаете лучше меня. Он снова смог всё рассчитать правильно. Пытки и усыпление бдительности, а потом снова пытки, одна из которых могла стать смертельной, если бы цель попала чуть выше жемчужин. Одна из них раскололась, но спасла его левое ребро. Такова была плата. Обратная сторона кривого зеркала мира «старых денег». Образование, связи, опыт ― всё это они получали не ради того, чтобы становиться мерилами духовных скреп или культуры морали. Их целью были языки или умение договариваться с другими сильными мира сего.

Настоящее время

Вот за эти три дня он и смог изучить окружающую обстановку достаточно хорошо, чтобы сейчас стоять там, где он находился, однако времени оставалось всё меньше. Когда спустя несколько минут или часов он услышал характерный плеск волн, то вспомнил, что умеет дышать полной грудью. Тем более удивительно было видеть впереди скалу и крутой обрыв над океаном, и туман, который покрывал воду полупрозрачным пуховым одеялом. Кьянван подошёл к краю, подставляя разгоряченное тело под струи влажного ветра. ― На этой скале красивые закаты. ― И разве мог я себе для этого выбрать лучшую компанию, чем ты, ― Кьянван повернулся к брату, который по иронии судьбы выбрал абсолютно черную шелковую рубашку. Он не знал точно, сколько времени Динхван прождал его здесь, или это было совпадением. ― Знал ведь, что это был я. Так почему не согласился на сделку? ― Почему не предложил этим насекомым орудия помощнее, знал же, что я выживу? Динхван закрепил на руках кастеты и снова поднял взгляд на брата. Тяжёлый, немигающий взгляд под кустистыми бровями, похожими на лезвия кинжалов. Лучи местного солнца оставили на его лице легкий золотистый загар, из-за чего зрачки напоминали два лунных затмения ― залитые ровным черным цветом круги. Слабый луч прорезался из облака, прощаясь с сухой землей. ― Да и…― Кьянван повернул голову так, что светлой осталась только левая половина лица. Неровную полосу света можно было принять за охровую маску. ― Как-то не верилось, что ты не подстраховался. ― О, да, настолько подстраховался, что поцеловал твою девушку и подписал с ней брачный контракт. Его последние слова буквально отскочили от заледеневшего черного льда в волчьих глазах. ― Я видел эту статью. И ты думал провести меня таким дешевым трюком? Они продолжали медленно двигаться по кругу, как хищники в ожидании первого нападения, а море под ними начинало штормить, и камни гудели от ударов волн, оставляющих на гладкой поверхности шипящую пену. ― Трюк дешевый, ― Динхван подбросил кастет вверху и ловко поймал его обратно двумя пальцами. ― А документы настоящие. Не веришь мне, спроси, откуда это. Он вытащил из кармана кремового цвета квадрат, на котором Кьянван ясно увидел свой собственный почерк, выхватив одно единственное слово ― «Люблю». ― Хачжин в конце концов поняла, что совершает ошибку и попросила меня о помощи. Всё просто. А я ведь предупреждал тебя, ― он цокнул языком, выражая наигранную досаду. ― Говорил, что не одна женщина тебя не выдержит. ― Не смей так о ней говорить, ― зарычал Кьянван, за пару секунд до того, как небо над ними состряс удар грома. ― Она бы никогда… ― Она уже предала тебя. Каждый раз, как в первый, да? ― победно выкрикнул Динхван, даже не пытаясь увернуться от прямого удара в челюсть. Надо же, выходит и в бронежелете идеального Кьянвана есть брешь, зовущаяся доверием. И если предательство матери он почти смог перерасти, то Хачжин стала иглой, способной легким надрезом разорвать все нитки на швах. Настоящим удовольствием для Динхвана было наблюдать, как брат почти кричит от отчаяния изнутри. Это чувство стоило боли от сломанного ребра и разорванной губы. Но Кьянван не был бы собой, если бы забил его до смерти прямо на этой скале, потому что гребанное рыцарство раз за разом вынуждало его жертвовать собой ради всех подряд. Наверное, Кьянван был единственным в мире человеком, внутри которого уживались сразу два волка ― белоснежный и чёрный, как безлунная ночь. Поняв, что брат перестал сопротивляться, он поднялся и отошел в сторону. Динхван мог поклясться, что кастеты оставили не менее пяти гематом на его теле, но Кьянван будто и не чувствовал боли ― его взгляд оставался таким же жестким, как и был. Но, если под ним и было горячее сердце утописта и конченного романтика, то, Динхван был уверен ― у его собственной души не было ничего, кроме закостеневшего каркаса с острыми краями. Гроза прошла стороной. Из леса послышались крики и выстрелы ― банда приближалась на помощь своему временному хозяину. ― Сдаёшься? В этом они были похожи. Усмешка, напоминающая отблеск молнии, проходящий по лезвию, и мысли, как стальная рукоятка. ― Нет. ― Значит, придётся добить меня. ― Почему бы тебе просто не забрать свою долю акций и не начать всё сначала? Выбери любую отрасль. Компания отпустит тебя. ― А ты не понимаешь? ― Динхван вытащил из бокового кармана пиджака остаток мокрых от крови сигарет и поджёг их, прикрывая ладонью от ветра. ― Мамино желание. Ах, да, забыл…тебе-то это слово не знакомо. Ты у нас одинокий волк. ― Зачем…― каждое упоминание о матери отдавалось саднящей болью под ребром. Как ожог, с которого снова и снова сдирают корочку. ―…зачем ей всё разрушать? ― Нам обоим досталась от неё эта черта, ― Динхван проследил за облачком пыли, осевшем на закатном луче за минуту до того, как тот спрятался в густой кроне дерева. ― разрушать то, что мы любим. Это был ещё один его темный секрет, согревающий злым пламенем последние несколько лет. Из всех сыновей Хана Дэсона именно второй стал его точной копией и воплощением самой сильной боли своей матери, что мучила её до сих пор. Теперь в иссиня-черных глазах сверкало безумие. Кьянван знал его не понаслышке. Оно приходило к нему по ночам, норовя завладеть его разумом, и каждый раз эта борьба давалась ему всё труднее. ― Значит, ты и от Хачжин не откажешься? ― Какое тебе до неё дело? ― Мечтаю украсть твою реплику вроде «она всё, что у меня есть». Знаешь, а она ведь единственная поверила в меня, увидела во мне человека, а не инструмент, и это чертовски приятно. Вот так у меня тоже появился смысл во всем этом деле. Пустой бычок полетел в пропасть. Динхван выхватил пистолет и выстрелил, но промахнулся. Кьянван перекатился по земле и смог сбить его с ног, перехватывая оружие. Теперь Динхван оказался в ловушке между пистолетом брата и краем обрыва. ― Неплохо. С первого раза. ― Просто сдавайся и давай уедем отсюда. Ты всё ещё можешь изменить. ― Но не хочу. Кьянван едва успел увернуться от кинжала, зашипев, когда кончик полоснул его по заживающей ране на животе. Следующий выпад он уже смог перехватить, ответив ударом в солнечное сплетение. Они снова оказались на расстоянии. Сзади послышались выстрелы, но сказать, кто именно стрелял ― полицейские или мексиканцы ― было невозможно. ― Я не хочу твоей смерти, Динхван. Но убью тебя, если потребуется. Сплюнув красной слюной на землю, Динхван сделал шаг назад. ― Так чего ждешь? Бой продолжился, и в следующий раз их остановило само предчувствие смерти. Кьянван буквально держал брата над обрывом за руку. Тот лишь насмешливо наблюдал за смятением в его глазах. ― Когда-нибудь твоё благородство тебя добьёт. Кьянван не ответил. Он напряг руку, чтобы помочь Динхвану выбраться, когда тот её отпустил, полетев вниз. Закристализованная ухмылка в уголках губ ― последнее что он запомнил перед тем, как силуэт брата скрылся в блеклом тумане. Кьянван ринулся к краю, попытавшись схватить его, но опоздал. Брата уже нигде не было видно. Джунгли мягко шелестели над бурной рекой, погружаясь в вечернюю тьму. Кьянван до рези в зрачках вглядывался в эту неприветливую темноту, что колыхалась внизу, подсмеиваясь над ним, как приспешница Динхвана. Ровно четверть века назад они с ней стали друзьями. Динхван интересовался травами и ядами с самого детства. Пока Кьянван проводил часы на архивных площадках «Хансан», рассматривая коллекции колье, шандельеров и колец, Динхван исследовал библиотеки в поисках китайских книг о чайной культуре. Иногда он приглашал младшего брата посидеть вместе и поискать интересные рецепты из трав, и чем более незнакомы и причудливы были их названия, тем увлекательнее для Динхвана становился процесс. Естественно, Ю Сольха этого увлечения не одобряла, и особенно её злило то, с какой иронией судьба подложила в головы её сыновей эти хобби, намеренно всё перепутав. Однажды она вернулась с очередной церемонии раньше обычного, и Динхван, среагировав почти интуитивно, запихал младшего брата в шкаф вместе со всеми чайными уликами. Несколько обжигающих капель вылились из носика чудом не перевернувшегося фарфорового чайника, оставив на коленке Кьянвана ожог. Однако он практически не заметил этого, потому что переживал, что брат пострадает, и он останется здесь без него, в кромешной темноте, потому что умереть от голода казалось проще, чем от стыда. Он слышал, что мама разговаривает с братом на повышенных тонах и наверняка причиной её раздражения стал сам запах трав, прочно впитавшийся в их одежду, но до конца не верил, что мать может причинить кому-то из них боль. В тот вечер Динхван вернулся с ярким следом от пощёчины и почти безразличием в агатовых озорных глазах. Он прокрался к шкафу и распахнул двери с победной ухмылкой: «Чего приуныл? Кто тебе сказал, что я могу умереть?» Пошатываясь, Кьянван поднялся на ноги. Прямо за его спиной стояли боевики «Сальватруча», но с места они не двигались. Мексиканцы, судя по всему, внимательно наблюдавшие за схваткой, теперь молча смотрели на осыпавшийся кусок земли у края скалы, где несколько минут назад стоял Хан Динхван. Главарь банды, тот самый, которого Кьянван помнил по глубокому шраму, разделяющему бровь надвое, вышел вперед. ― Кровь за кровь. Мы тебя не тронем. Заберем только твоё оружие. ― Он не мертв. Я…не убивал его. В горле пересохло. Кьянвану так отчаянно хотелось пить, что впору было вскрывать вену и цедить из неё ту самую кровь. «Кто тебе сказал, что я могу умереть?» Тошнота поднималась изнутри, то ли от ран и слабости, то ли от реальности, в которой оставалось всё меньше кислорода. Вот в такие моменты он ощущал себя в игре, в той самой, где родители наигранно корчат рожи страшных злодеев, чтобы дети поняли шутку и засмеялись. Но ему было не смешно. Он вспомнил, как сильно ему хотелось выбраться из того шкафа в детстве, и как он потом долго шептал в бреду по ночам: «Мама, не надо. Он не виноват». ― Так или иначе, мы расторгаем договор с Ю Сольхой и её сыном. Уходи. Кьянван ничего им не ответил. Он прошёл в самую гущу толпы, и мексиканцы тихо расступились, уступая ему дорогу.