Сказки волчьей Луны

Только в сердце сбереги

Свет моей большой любви

Баю-баю, судьбу заклинаю

Благосклонно быть к моему раю

Баю-баю, океан бескрайний

Спит спокойно, глазки закрывает

Пусть тебе спокойно спится

Я своим телом укрою

Обернусь твоей серой волчицей

Под белой луной спи, малыш мой

Пролетит ночь-черная птица

Ты за ней умчишься однажды

А я буду за тебя молиться

Под белой луной одна.*

Семь месяцев спустя

      Белые лепестки цветущей вишни казались вымытыми осколками пасмурного апрельского неба. Хачжин держала в ладонях хрупкую веточку, наблюдая, как от порыва ветра цветы склоняют головки и упрямо возвращают их на место, напоминая…нет, ведь цветы не могут усмехаться, возразила Хачжин мысленно самой себе. Так тонко саботировать собственную боль умел только третий принц. Она присела рядом с плоской каменной табличкой, очертившей такой несправедливо короткий жизненный путь, и положила рядом с россыпью белых хризантем свой скромный подарок. Динхван когда-то принес ей вишню в больницу, а она, в порыве своих вечных попыток уберечь мир от зла, предложила ему дружбу. Друг Хачжин повторяла это слово, как мантру, даже в те минуты, когда уже сама себе не верила. Но в итоге именно эта хрупкая надежда оказалась правдивой настолько, насколько крепкими оставались корни этого нежного дерева на протяжении столетий. ― Его имя ты тоже находила в тех архивах? ― Енми тихо стояла за ее спиной. Она все еще по привычке держалась поближе на случай, если Хачжин срочно понадобятся руки для опоры, хотя Сеуль уже родилась, пару недель назад. ― Да. Он был старшим братом Кванджона и какое-то время…― девушка не смогла подавить тяжелый вздох. ― …императором Корё. ― Невероятно. Тот самый император, который хладнокровно убивал одного брата за другим…Хачжин, ты хоть понимаешь, что, родись ты в то время… ― Енми, ― Хачжин схватилась на руку подруги, поморщившись от легкого спазма внизу живота. ― Давай просто забудем об этом, хорошо? Те времена оставили много горечи в человеческих сердцах, но они давно прошли. А мы все еще здесь. На лице Енми появилась та самая мягкость, которая первой приходит ответом на безмолвную скорбь. Она медленно выдохнула, ласково сжав руку Хачжин и больше ничего не сказала. Только молча вручила ей перевязанную белой лентой внушительную пачку исписанных неровным детским почерком писем. ― Я вчера была в школе Йонгвана. Его заместитель, тот мальчик…вернее, ― ее левая кудрявая прядь почти распрямилась от того, насколько часто девушка заправляла ее за ухо в минуты смущения. ― …новый руководитель передал мне эти послания. Ученики Йонгвана написали их для него и хотели, чтобы он прочитал, как можно скорее. Хачжин провела большим пальцем по большому иероглифу «брат» на верхнем листе в самом первом предложении. Даже под прохладным кладбищенским ветром бумага в ее руках становилась теплее. Она приблизилась к следующей табличке, где кто-то оставил упаковку лапши быстрого приготовления, пару персиков и бутылку молока. Его любимое комбо на обед. Енми погладила ее по плечу, мягко напоминая, что она рядом, и отошла на пару шагов. Хачжин представила, как вместо этого строгого камня на нее смотрит ее лучший друг. Сидит в своей любимой позе, опершись одной рукой о колено, чтобы она точно обратила внимание на его натренированные мышцы, и улыбается так по-детски открыто и тепло, что его хочется обнять. И все же за этим мальчишеским задором всегда жил взрослый мужчина, самый чуткий и заботливый брат на Земле. Хачжин моргнула, и видение растаяло. Только свечки на соседних могилах так же испуганно трепетали от холода, нарушая ровную тишину. ― Даже, если я забуду все, что со мной произошло в Когурё, я всегда буду помнить Вас, Ваше Высочество. Вашу добрую улыбку, сердце, в котором никогда не угасала вера в справедливость, и бесконечную, чистую любовь, ― она положила письма недалеко от лапши и не сразу смогла убрать руку. ― Когда Сеуль немного подрастет, я обязательно приведу ее сюда, чтобы Вы снова смогли увидеть ее. Хачжин прикрыла глаза, пока эта тишина обволакивала плечи, как эластичный, плотный купол. Слез внутри давно не осталось, только ноющая дыра, наполненная тем же самым вакуумом, как черной, влажной землей. ― Пожалуйста, до этого момента хорошо заботьтесь о себе. И ни о чем больше не переживайте. Хачжин искренне надеялась, что он ее слышит. И что хотя бы там, в мире вечного покоя и мирной радости, ее названному брату больше никогда не придется отказываться от себя ради другого человека, что там он будет вечно окружен тем теплом, которое без остатка дарила его душа.

***

― Теперь тебе придется научить меня всему, что знаешь о ремесле материнства. И только попробуй убежать от моих вопросов! ― рассеянный солнечный свет пробился сквозь туманную пелену неба и коснулся улыбки Енми. В ее легком смехе слышалась какая-то особенная сердечная глубина, которую Хачжин тут же узнала. ― Ты…Боже, Вы с Бэкхеном женитесь всего через месяц! Они предпочли чванливым таксистам пешую прогулку вдоль параллельной центру города улочке, малоизвестной, но цветущей целым садом первой сакуры. ― И мы преступно счастливы, хоть и не планировали, что нас будет трое, так скоро. Енми гладила свой пока еще плоский живот под утепленным худи, и Хачжин казалось, что весь этот свет на улице исходит от нее, а не от уставшего бороться с северным ветром солнца. ― Поздравляю, ― выдохнула она, ласково прижимаясь к ней. ― Ты даже не представляешь, что для меня значит это новость. А какая будет свадьба? Только не говори, что Бэкхен устроит что-то вроде праздничных гонок на ипподроме. ― Но ты почти угадала. Только замени лошадей на яхты. ― Айгу, ― Хачжин шутливо подпирала руками бока, с притворным праведным гневом, смахивая выбившуюся прядь с губ. ― Да он сумасшедший! ― Прости его, пожалуйста, он…кажется, правда, влюблен, ― Енми ласково рассмеялась. Так беззаботно, что все импровизированное раздражение Хачжин исчезло быстрее перистого облака на небе. ― Ладно-ладно…я молчу. А твоя сестра? Так и не объявилась? ― Нет…― Енми сделала вид, что любуется сакурой, но для Хачжин это был знак: боль все еще слишком остра. ― Я надеюсь…думаю, вдруг, ― она прикусила губу, выравнивая дыхание. ― …однажды она все-таки придет. Возможно, узнает о том, что семья Хан вернула нам активы, и захочет поговорить. Глупо, да? Я знаю, что должна жить дальше, но я не могу. Я все еще завариваю слишком большой чайник кофе, готовлю на завтрак больше вафель, чем мы с Бэкхеном можем съесть, и он потом ругается, когда я выбрасываю их в мусорку, а все потому что я, как дурочка, все еще думаю, что у меня есть сестра, что однажды мы снова станем семьей. Хачжин нашла ее ладонь в складках длинного плаща и аккуратно сжала. В ее легком выдохе было больше боли, чем можно было представить, потому что придворные дамы Дамивона умели переносить горе, не выдавая себя даже воздухом. Как бы больно ни было Енми, она с трудом принимала жалость к себе, даже самую искреннюю. ― И я все еще люблю Ари, как свою сестру. Несмотря на ее поступок, я больше не держу на нее зла. Я только боюсь, что она сожжет себя заживо своими внутренними ранами. Понимаю, что ты думаешь…― Енми безрадостно усмехнулась. ― …но я знаю ее достаточно, чтобы понять, что… ― Ей нужно простить не только тебя, но и себя. Хачжин произнесла эту фразу со спокойствием лекаря, который только что снял повязку и сообщил, что воспаление оказалось неопасным. Енми обернулась к подруге, ощущая, как тишина этих слов касается сердца с материнской заботой, и оно послушно расправляется под гнетом тревоги. ― Ты мне веришь? Вместо ответа Хажин снова обняла ее, поглаживая по спине: «Оставайся здесь столько, сколько нужно». Когда Енми отстранилась, охра ее глаз стала светлее, впустив в себя чуть больше солнечного света: ― Спасибо. Конец ее реплики подхватил порыв ветра, касаясь волос цветочным дождем. В этом году апрель был необыкновенно щедрым на подарки.

***

За день до его дня рождения Хачжин обустроила маленькую обсерваторию на окраине Сеула. Когда в городе построили новые, оснащенные по последнему слову науки Доксон и Джондон, о ней почти забыли. Теперь единственным гостем этого круглого здания, становящимся все тоньше от времени, оставался его старенький смотритель, старый друг ее матери. Он приглядывал за всем помещением, состоящим из одной комнаты, уборной  и небольшой смотровой площадки с телескопом. Когда-то рядом располагался еще один дом с жилыми и рабочими комнатами для астрономов, но со временем оно пришло в такой упадок, что его пришлось закрыть. Получив ключи и отблагодарив мужчину огромной корзиной мраморной говядины и соджу, Хачжин приступила к украшению. Она принесла с собой свечи и целые гирлянды с полароидными фото, чтобы украсить стены. Процесс оказался небыстрым, так как одной рукой ей все время приходилось придерживать живот. Если Сеуль начинала переживать за нее слишком сильно и толкаться, Хачжин садилась на плед и медленно поглаживала живот, как головку ребенка, передавая ему тепло своих ладоней, и негромко напевать колыбельную, которую помнила еще из раннего детства: Дитятко моё хорошее, Ангелочек спит у мамы на руках… В такие минуты она старалась вспомнить сны, когда Сеуль еще приходила к ней по ночам, и хотя бы мысленно пройти с ней через все то, что ее дочери пришлось выдерживать в одиночку. Сеуль упоминала, как она учила ее писать, она знала о заколке, подаренной Со, но ведь сама Хэ Су уже не успела бы ей всего этого рассказать…Ее малышка совсем не помнила свою маму. И сердце разрывалось от осознания той тоски, которая мучила ее так, что спасением становились только сны, где мама была рядом. Значит, в какой-то момент воображаемую маму заменила настоящая. Хотя, видит Бог, Хачжин справилась бы с этой задачей куда хуже своей исторической версии. И все же…ее дочь успокаивалась. Наверное, она и вправду могла слышать ее мысли, считывать ее чувства. И простила ее. Когда боль утихала, Хачжин возвращалась к ароматным бумажным сверткам в корзинке. Заместитель генерального директора «Хансан» появлялся почти на всех обязательных мероприятиях холдинга и совсем не появлялся на фотографиях. Даром, что журналисты дрались на право участвовать на закрытых фотосессиях для ведущих бизнес-журналов Кореи. Хачжин не была журналистом, но, все чаще думая о том, как скоро ей снова придется привыкать к жизни без него, она раз за разом забирала с собой на работу свой уже покрывшийся пылью «кодак» времен работы в архивах университета и украдкой фотографировала его таким, каким он бы никогда себя не увидел. Фото 1: Он склонился над первичным макетом пресс-релиза для рождественского показа и, размышляя над чем-то, поднял глаза к окну, позволяя вечернему солнцу наполнить его зрачки россыпью янтаря ― так его глубокая сосредоточенность обретала цвет. Фото 2: Он о чем-то шутит с Бэкхеном, прислонившись спиной к столу, улыбка обнажает острые, будто волчьи клыки и делает взгляд теплее и пристальнее одновременно. Левая рука предусмотрительно прячет очередную бумажную жабу из отчета в карман пиджака ― через минуту в аудиторию зайдет Хан Дэсон, и тогда Чонгмину влетит. Фото 3: Он что-то записывает вручную в ежедневник. Несмотря на обилие электронных блокнотов и программ-помощников, Кьянван остается верен традиционному способу систематизации важного: так он успокаивает разум и дрессирует концентрацию. Сейчас его слишком длинные для мужчины ресницы отбрасывают ровные тени на скулы, плечи под расстёгнутой сверху на пару пуговиц белой рубашкой слегка напряжены, но вокруг него аура спокойствия, как будто он наблюдает не за буквами ― за первым снегом. Фото 4: Он сидит на корточках у корпоративного Bentley и держит протянутую лапу сенбернара ― собаки его личного водителя. Сенбернар радостно машет хвостом, вытянув длинный розовый язык, а водитель рядом пребывает в недоумении ― его собака терпеть не может чужих. Но вот его начальник держит эту пушистую мощь одним добрым взглядом, почти без усилий. Фото 5: Он в мастерской на первой примерке своего маскарадного костюма принца-отшельника и даже не представляет, что от него исходит такая осязаемая энергия силы и боли, что все окружающее кажется пустой декорацией совсем чужого для него времени. Он стоит в профиль, опустив глаза вниз. Черная копна непослушных волос сейчас приручена высокой заколкой с простой шпилькой, а утепленный плащ окутывает его, как мрачные, изношенные крылья. Его лицо выглядит еще бледнее и так напоминает выточенные ветром и зноем черты Ван Со, что даже от фотографии у нее перехватывает дыхание. Фото 6: Он сидит по-турецки босиком в джинсах, с обнаженным торсом, опустив запястье в ледяное зеркало озера в гроте. Секунду назад он следил за преломлением света на его поверхности, а потом обернулся, и ровный фокус взгляда сменился на живой поток необъятной, горячей нежности. Он смотрел на нее. Седьмая рамка осталась пустой. Хачжин хотелось заполнить ее сегодня. Мало, кто знал, что Хан Кьянван, по четыре раза в неделю пропадающий в зале, любит обедать не стейками прожарки medium-rare, а обычными, традиционными овощными роллами, а на десерт предпочитает мороженное с красной фасолью. Все это, пару бутылок соджу и банановое молоко для себя Хачжин разложила на импровизированном столике из теплого одеяла, внимательно пересчитала пальцем все купленное и оглядела помещение, чрезвычайно довольная собой. Она успела как раз вовремя, потому что ровно в восемь вечера Кьянван вошел в обсерваторию, сверяясь с часами на руке. Он поднял голову и тут же растерянно остановился, изучая обстановку. Его удивление было почти детским, робко расцветающим улыбкой на тонких губах. ― Хачжин, это…это для меня? Четвертый принц никогда не отмечал дни рождения. Когда Хэ Су устроила праздничный сюрприз для Ына, ее уговорили спеть. И во время пения, она краем глаза заметила, что Ван Со стоит в отдалении и тихо любуется ею, не решаясь приблизиться. Она не могла видеть выражения его лица или спросить, о чем он думал, но почему-то сердце болезненно сжалось при мысли, что никто и никогда не организовывал для него праздник в Шэнчжу, даже самый скромный. Окольными путями подкупа служанок ей удалось выяснить, что Ван Со появился на свет в тринадцатый день месяца дракона.* Но, сколько Хэ Су ни искала его в этот день, сколько ни бегала, запыхавшаяся, проклиная сто слоев тяжелых юбок, по всему дворцу, так и не смогла найти. Ван Со просто растворился где-то в лесах. Сжалившись над расстроенной девушкой, принц Бэк А объяснил ей, что тот, наверняка, провел весь день у костра в горной долине. Хэ Су хотела было взять свой деревянный сундучок с рисовыми и медовыми пирожными и идти его искать, но, как ни кстати, она вспомнила, как уже таскала ему еду на вершину горы, и желание сразу отпало. «Я что, жена горного козла, гоняться за ним по скалам в его день рождения? Вот пусть и сидит там один на своей дурацкой горе, и дуется на весь мир!» И сегодня она сама нашла для него приют, куда можно было бы сбежать от всего мира и все еще не быть одиноким. ― С Днем Рождееени-я тебяяя! С Днем Рождееениии-я тебяяя! ― Хачжин подняла в верх закутанные в вязанные рукава ладони и запела, звонко и ласково. ― И на Земле, и в космосе ты самый любимый человек! Нежнее цветка! Ярче звезды! Мужественнее льва! Так живи интересно, на полную катушку! Чтобы все-все знали тебя…* Кьянван прислонился плечом к дверному косяку и не сводил с нее сияющих глубоким светом глаз, похожих на черные звезды. В своем забавном коричневом свитере с мишками, бантиками-заколочками и шерстяной юбке она выглядела совсем юной, цветущей девочкой, воплощением его самой невозможной детской мечты. И в это мгновение он буквально дышал ей, ее голосом, ее чистотой. Ему хотелось подбежать к ней и обнять так крепко, чтобы она больше никогда от него не сбежала ни в какие другие миры, но не мог позволить себе разрушить это волшебство одним неверным жестом. Когда она замолчала, он еще несколько секунд не мог ничего сказать. Потом его кадык дернулся, и он, отделившись от стены, сократил расстояние между ними в три шага, наклонился, бережно коснувшись ладонью ее щеки, и поцеловал, медленно накрывая ее губы своими, как лепестки цветка. ― Ты хоть представляешь, насколько счастливым меня делаешь? Он положил вторую руку на ее живот, опоясывая его ладонью. ― Ты даже еще ничего не попробовал! Он обеспокоенно переплел их пальцы. ― Еще и готовила в своем состоянии? ― Идем, ― Хачжин потянула его за собой на покрывало. Она открыла одну из бамбуковых коробочек, достала палочками круглый кусочек ролла и протянула, чтобы покормить. ― Это тебе сегодня вместо миёккука ― тут тоже есть водоросли! Ну же…вкусно? Кьянван чуть не забыл, что ролл сам себя не проглотит, потому что никак не мог на нее насмотреться. Такую домашнюю, чуть растрёпанную, родную…единственную звездочку в его далекой Вселенной, спрятанной от всех обсерваторий континента. ― Безумно. Хачжин облегченно выдохнула и проворно достала из сумочки фотоаппарат. ― Раз ты в хорошем настроении, я собираюсь сделать так, чтобы мне завидовали все бизнес-журналы Кореи. К ее удивлению, Кьянван даже не поморщился, как случалось каждый раз, когда Бэкхен подходил к нему со сладкой улыбкой под соусом очередного предложения от топового издания. ― Иди сюда, ― он притянул Хачжин к себе так, чтобы она могла лечь на его плечо, а его ладони сомкнулись на пушистом, самом большом медведе у нее под грудью. Хачжин вытянула свободную руку вперед и нажала на кнопку, даже не пытаясь настроить кадр. Через минуту розовый полароид выдал последнюю седьмую часть их для их маленькой фото-истории. Пока из мутных штрихов на свету проявлялся снимок, Хачжин не могла отвести от него глаз. Он получился таким невозможно теплым, как слепок ее сердца, и от того внутри все сжалось. Они выглядели такими счастливыми, что становилось страшно ― что, если судьба им этого опять не простит? Что, если десяти лет ей окажется мало? ― Еще две минуты такого влюбленного взгляда на это фото, и я начну ревновать, ― Кьянван поцеловал ее в щеку, крепче прижимая к себе. ― Если бы ты знал, как я боюсь тебя потерять, у тебя бы даже мысли такой не возникло. Хачжин развернулась к нему, позволяя поцеловать себя уже иначе. Его губы были такими горячими и жадными, что она едва успевала дышать, и каждый ее выдох сводил его с ума еще больше. Наконец, он слегка отстранился, только чтобы заглянуть в ее глаза. ― Ты меня никогда не потеряешь. Я всегда тебя найду. В любом из миров, ты меня слышишь? А потом они рассматривали остальные фотографии, лежали в обнимку на покрывале и объедались мороженым, Кьянван рассказывал о том, как прошло его детство в мастерских отца, где он мог проводить часы, завороженно следя за работой ювелиров и часовщиков, как однажды убежал на ипподром, и в итоге остался без ужина на три дня ― вместо этого он должен был посещать уроки конного спорта, фехтования и борьбы; как еще в университете он придумал дизайн своего первого украшения, которое она теперь носила в волосах, не снимая. Хачжин вся обратилась в слух. Ей казалось, что за годы жизни в Корё никто не смог изучать Кванджона лучше нее. Но сейчас она открывала его заново, как будто исследовала Тихий океан ― волну за волной, опускаясь все глубже в эту магнетическую бездну его души. ― Кажется, сегодня полнолуние...― вдруг вспомнила она, когда слова иссякли, и они уже несколько минут лежали в тишине, слушая дыхание друг друга. ― А мы все еще здесь. Кьянван только мягко усмехнулся, поднялся на ноги и подхватил ее, как ребенка, помогая принять вертикальное положение. Он накинул ей на плечи свою куртку, и Хачжин с наслаждением завернулась в этот аромат кожи, соли и хвойного дерева. Снаружи не было ветра. Редкие звезды упрямо светили на чернильном городском небосклоне, вычищенном городским неоном. Но их серебряная королева все так же невозмутимо сияла над Ханганом, как и тысячи лет назад ― над Когурё. ― Она сегодня…― Хачжин недоуменно склонила голову набок, слегка поджав губы. ― Какая-то…алая? Кьянван кивнул, обнимая ее со спины. ― Все правильно. Когда полнолуние совпадает с лунным затмением, Луна и Солнце выстраиваются в одну линию, а Земля отбрасывает тень в виде конуса, поэтому, попадая в нее, Луна перестает освещаться Солнцем. А потом начинается магия…для тех, кто не верит в физику, конечно. Ты что-нибудь слышала про Рэлеевское сияние? ― получив отрицательный кивок, Кьянван не смог скрыть улыбку, и, прижавшись к ее щеке, продолжил. ― В двух словах, Луна и Солнце не белые. Они состоят из всех цветов радуги, но в тени Земли их свет рассеивается на частицы, меньшие, чем длина волны, и остается только самый стойкий воин цвета ― красный, отсюда и кровавый оттенок Луны. Еще ее называют волчьей. Американские индейцы считали, что волки могут проходить между мирами, благодаря своей связи с потусторонним миром, поэтому выбрали их своим тотемным животным. Хачжин? Почему ты дрожишь? Ты замерзла? ― Нет, я…я просто… ― Сеуль пришла к ней впервые именно в ту ночь, когда на небе светила точно такая же Луна. Но ведь это было осенью? Значит… Развить эту мысль она не успела. Тупая, тянущая бол внизу живота сменилась ощущением стремительно мокнущей ткани хлопковой нижней юбки. ― Боже…― Хачжин протянула дрожащие руки к животу. ― Сеуль…Сеуль, она…Кьянван, воды отошли! Она запомнила, как он стремительно поднял ее на руки и побежал к машине, как сжимал ее узкую ладонь всю дорогу, гладил пульсирующую венку на запястье, не глядя считывая шрифт Брайля ее переживаний. Как сидел за закрытой дверью, где единственным источником шума был шорох мигающей красной лампочки, не отходя от двери родильной комнаты ни на минуту. Время стекало по его сцепленным пальцам, как незастывшее желе. Он не замечал собственной усталости в ноющих мышцах, пересохшего горла и дрожи в коленях. Он думал только о ней, вздрагивал от приглушенных криков за стеной, и каждый из них врезался в сердце когтями, вырывая от него кусок. Он закрывал глаза и видел, как его маленькая Хачжин, такая хрупкая и такая стойкая, мечется на белой простыни в агонии, и его разрывало изнутри. Он готов был выть от собственного бессилия, невозможности забрать хотя бы часть ее боли на себя. Кьянван не был религиозным человеком, он не умел молиться и никогда не делал этого раньше, но в эти минуты он упирался затылком в бетонную стену и смотрел в слепой потолок с одной единственной мыслью. «Если ты существуешь…просто спаси их обеих. Сделай так, чтобы все закончилось хорошо. И проси у меня, чего хочешь» Возможно, это было простым совпадением, но он получил ответ. Тревога, что еще минуту назад царапала его за ребра, как дикая кошка, исчезла. На ее место пришел покой, глубокий и чистый, как то самое озеро, где он впервые попробовал поговорить с Сеуль. Сеуль. Его ребенок…его. Его и Хачжин. Эта простая мысль вспыхнула в сознании тысячей осколков яркого калейдоскопа ― он увидел, как в зеркале, что у его дочери точно будут ее глаза и такая же смешная мимика, его упрямство и стремление к знаниям, что все его шрамы зарастут ее любимыми цветами, когда он просто возьмет ее на руки. Он и Хачжин будут жить в ней всегда. Вместе. Неразлучно. И сейчас его девочка отдает всю себя, чтобы это будущее стало возможным. Он услышал еще один крик и сжал кулаки так, что вены вздулись. Но тишина, наступившая вслед за ним, была страшнее. Кьянван вскочил, впившись взглядом в немой белый прямоугольник с лаконичной надписью, которая раз за разом становилась кошмаром каждого, кого оставляли с другой стороны. Он уже почти решил выломать дверь, но его слух уловил слабый детский плач. А вместе с ним сердце ударило в грудь, отскочило от ребер и снова начало биться. Сеуль появилась на свет пятого апреля, без пяти пять часов утра. Красная кнопка погасла, пропуская уставшего врача. На ходу снимая зеленую шапочку, он смял ее в руке, протирая пот и честно пытаясь сосредоточиться на вопросах высокого молодого человека с раскосым взглядом, режущим не хуже нового скальпеля в операционной. ― Ради всего святого, господин Хан…Ваша жена и дочь чувствуют себя прекрасно. Поверьте. Но сегодня им обеим нужен покой. ― Именно поэтому я должен быть рядом. Доктор развернул к нему свою сутулую фигуру, воинственно складывая руки на груди. ― Не уверен. ― Насчет поставки нового оборудования для МРТ во все корпусы больницы Вы тоже не уверены? Эти слова значительно сбили с него спесь. Врач замялся на какое-то время, потом вспомнил о своем статусе, кашлянул, возвращая себе складку между бровями, и, воровато оглянувшись, коротко кивнул. ― Это, конечно, вопрос особой конфиденциальности, Вы понимаете….да…Ну, хорошо, пятнадцать минут, господин Хан. Не больше. Потом, пожалуйста, отправляйтесь домой, я выпишу Вам чек и список с рекомендациями для госпожи…? ― Хан. Она Хан Хачжин. ― Хан Хачжин. Ну да, разумеется. Кхм-кхм. Что ж…доброй ночи. Еще раз раскланявшись, пухлый доктор свернул в другой коридор, оставив Кьянвана в одиночестве. Он замер у двери. Часы ожидания тянулись, как вечность смены эпох, но сейчас он просто не мог взять и ворваться туда. Он медленно, почти благоговейно, поднял руку и сжал ручку. Дверь бесшумно открылась, и Кьянван вошел в ее палату, как в храм. И она действительно стала местом свершения чуда. Ему показалось, что в полумраке разлит нежный, мерцающий свет. Он незримо ложился на задернутые жалюзи окна, на свежие хлопковые полотенца на тумбочке и букет лаванды в прозрачной вазе у изголовья кровати. На кончики ее ресниц На изгиб рук, держащих маленький живой сверток с самым прекрасным именем, которое он слышал. Кьянван, как зачарованный, смотрел на нее, уставшую, бледную, еще дрожащую от пережитых мучений…и неописуемо счастливую. Раньше он не понимал, почему одним из любимых сюжетов у художников эпохи Возрождения была Мадонна с младенцем, если ее образ все равно сводился к обычной земной женщине с ребенком. Но теперь он смотрел на Хачжин именно так, как те самые художники когда-то смотрели на небо, и был готов припасть губами к ее рукам и молиться ее исцеляющей красоте. Будто почувствовав его присутствие, Хачжин подняла голову и Кьянван буквально физически ощутил, как на него обрушивается волна чистого, бескрайнего тепла. ― Наша доченька…Кьянван, посмотри, наша Сеуль. Только заснула…подойди…ну же. Кьянван медленно приблизился, боясь спугнуть этот момент даже неосторожным дыханием. Он провел кончиками пальцев по волосам Хачжин, чтобы убедиться, что это не сон, и опустился на колени рядом с ней, положив свою горячую ладонь поверх той, что придерживала крохотную головку. Малышка крепко спала, уткнувшись носом в персиковую перину. Кьянван жадно смотрел на ее подрагивающие реснички, круглый, пухлый ротик и такое невесомое тельце, и ему хотелось построить для нее тонкий и прочный купол из звезд, чтобы укрыть от всего мира, даже от чужих мыслей. ― Она такая маленькая…― хрипло прошептал он. ― И такая красивая. Малышка сонно зашевелилась и распахнула свои огромные, как у крошечного олененка, глаза. В груди Кьянвана что-то рухнуло и тут же собралось обратно, наполняясь новым дыханием, любовью и таким невыносимым счастьем, что ребра едва выдерживали. Сколько раз в своих снах он мечтал увидеть, какими будут их дети, но каждый его шаг навстречу неизбежно становился катализатором очередного испытания, из-за которого он терял ее, иногда казалось, что навсегда. И вот теперь их маленькая Сеуль смотрела на него ее глазами с таким доверием, что весь мир терял свою гравитацию для него, сужаясь до этого орехового света. Слишком прекрасная, чтобы быть реальностью, и невозможная даже для самой живописной мечты ― она была соткана самой любовью, как единственная в океане жемчужинка, день за днем, минута за минутой создается его волнами. Он перевел взгляд с дочери на Хачжин. Она отогнула кружево, наклонилась и поцеловала дочку, а потом чуть задержалась у ее личика с невесомым шепотом: ― Моя принцесса…добро пожаловать домой. Ее темные волосы за год доросли до талии и теперь были перевязаны в небрежную косу. Несколько непослушных прядей липли к щекам, а на ключицах все еще блестели капельки пота, и от этого они казались хрустальными. Кьянван впитывал каждую деталь, как кислород, который вот-вот отберут, но в его горячем шепоте было столько нежности, что даже ее чудом держащееся, измученное сердце начинало петь и его ритм успокаивался. ― Хачжин, родная…― он мазнул носом по ее щеке, прижимаясь губами к виску. ― Спасибо. Просто за то, что ты есть. ― Ты ведь…― Хачжин аккуратно повернулась к нему, чтобы не разбудить Сеуль. ― … еще не видел ее такой. И она…Кьянван, она намного сильнее меня. Она столько прошла, чтобы мы были рядом. Я не знаю…заслуживаю ли я такую дочь, но…я так сильно ее люблю. Кьянван не понимал, почему слезы, блестящие в ее глазах, отражают какую-то особенную глубину. Дело было не в физическом истощении или гормонах, и не в переизбытке эмоций. Но он уже чувствовал это раньше ― ее умение говорить с его подсознанием. Это была какая-то ей одной ведомая магия. ― Ты заслуживаешь всего в этом мире. Когда Сеуль вырастет, я расскажу, что ты нашла меня. И она обязательно будет гордиться своей мамой. Хачжин хотела что-то ответить ему, но все возможные слова вдруг оказались лишь примитивным отголоском той космической любви, которой она была переполнена. К счастью, Со всегда умел понимать ее без слов. И сейчас в ней он видел отражение своей любви. Подарок, которое он, казалось, ждал ни одну сотню лет. ― Хачжин…я, ― он запнулся такой несвойственной ему смущенной улыбкой. ― Вообще-то я хотел сказать об этом еще тогда, когда мы смотрели на звезды, но наша малышка не позволила мне сделать этого без нее. ― Сказать что? ― это должно было прозвучать спокойно, но ее голос дрогнул против воли, потому что…в этот момент он опустился на одно колено прямо перед ее кроватью. В его руках появилась бархатная коробочка глубокого лазурного цвета. В глаза бросилась гравировка ― DR, и вот тут сердце Хачжин подпрыгнуло к горлу и забилось там испуганной пташкой. В мире ювелиров, да и просто ценителей нишевых украшений, невозможно было найти человека, который не знал бы об этом бренде. Купить кольцо от Darry Ring возможно только раз в жизни, буквально  ― данные каждого покупателя вносят в специальную программу. И вот так, с легкой руки его основателей, хрупкое украшение превращалось в священный обет той самой бесконечной любви, который почти утратил свою силу в современном мире, становясь словесной разменной монетой. Кьянван открыл коробочку, и мягкий луч света очертил чуть изогнутой крупной волной контур серебряного кольца, где один конец венчало сердце из белых бриллиантов, а второй располагался чуть ниже и завершался розовым камнем меньшего размера. Оба бриллианта соединяла тонкая платиновая Луна ― узнаваемая доработка ювелиров «Хансан». ― Я больше не хочу расставаться, ни на день, ни на минуту. Знаю, в это трудно поверить, но ты стала моей семьей в тот день, когда я тебя впервые увидел, как будто…мое сердце знало, что ты придешь, и я ждал этого момента, сам того не зная, и никого больше к себе не подпускал... ― он опустил ресницы на пару мгновений, а, когда поднял, в его глазах бушевало пламя, но не сжигающее, а согревающее, и Хачжин просто позволила себе раствориться в нем, пока он говорил. ― И я больше никуда тебя не отпущу из своей жизни, потому что я люблю тебя. Люблю так, как думал, не умею, невозможно. А потом понял, что ты уже давно во мне, даже в моем дыхании. И поэтому я хочу всегда быть рядом. Я хочу стать твоей опорой, когда страшно, твоими крыльями, когда тяжело, хочу делить с тобой каждый миг нашей странной судьбы и видеть тебя и Сеуль счастливыми. Хачжин чувствовала, что, несмотря на твердую уверенность, идущую прямо из его сердца, внутри него притаилась тревога. Ван Со смог бы найти ее в любом из миров, перевернуть всю Вселенную и само мироустройство, но никогда не стал бы делать этого против ее воли. Даже если бы это означало сжечь себя заживо внутренним огнем. Она подняла руку и провела кончиками пальцев по его щеке. Кьянван повернул голову так, чтобы коснуться ее кожи губами. ― Это значит «да»? ― прошептал он с такой трепетной надеждой, что, если бы Хачжин ни убаюкивала на руках малышку, то сорвалась бы с кровати, чтобы его обнять. Она смогла только кивнуть. ― Мне…все еще так страшно поверить, что все это не сон…Что моргну, и ты не исчезнешь, а Сеуль не останется только в моем сне. Хачжин почувствовала, как он поймал ее дрожащие пальцы и надел кольцо на безымянный. ― Если даже все это окажется просто иллюзией моего сознания, я все равно найду тебя, моя Су. Реальность покачнулась перед ее глазами, и Хачжин крепче прижала Сеуль к себе. Нет, конечно, она знала, что Кьянван исследовал архивные тексты, поэтому имя главы Дамивона в период правления Кванджона не было для него тайной, и все же…все же…так произносить его умел только Со. А потом он наклонился к ней и поцеловал так, что все сомнения, предчувствия и видения навсегда замолкли в их раненных душах, уступая место самой невероятной сказке, рассказанной Волчьей Луной.

***

Сон Донгу бодро натаптывал вдоль улицы Инсандонг свои уже изрядно поношенные ботинки. Шнурки от них держались на честном слове и клее, купленном за одну монетку пару сотен лет назад у купца сомнительной репутации. Сейчас обе стороны от него теснили друг друга сувенирные лавки и сетевые кофейни, привлекая туристов. Донгу покачал головой от досады ― нет, туристы и понятия не имеют, какой вкус у нее, у настоящей Кореи. В старину здесь можно было попробовать самые вкусные паровые булочки с горячей пустотой внутри или, если повезет, с пассированными под рыбным соусом овощами. Но это было так давно, что едва ли кто-нибудь среди этих спешащих мимо людей ему поверит. Да они и не смотрели по сторонам ― каждый прятался в свой телефон, в свой маленький мир, чтобы скрыться от ускользающей красоты большого и цепких глаз личных тревог. Какое печальное зрелище. Например, вот этот представительный мужчина в деловом костюме бежит на встречу, к которой готовился всю ночь, надеясь на повышение, тогда как эта должность уже закреплена за другим сотрудником, совещание ― всего лишь бесплатный спектакль, а сама компания закроется через полгода, как раз, когда его жена родит второго ребенка. А вот эта девушка только что поступила в Сеульский национальный университет. Ее вечно недовольная мать пророчит ей место худшей на курсе в то время, как именно там она встретит друга, с которым они смогут основать бренд мирового уровня, а в один из мрачных дождливых дней поймут, что, оказывается, они больше не могут жить друг без друга, и, наконец, поженятся. Но никто из них не позволял себе хоть немного отпустить иллюзию контроля будущего и просто понаблюдать. И вдруг, среди этой безликой массы, его взгляд выхватил такую яркую от внутренних фейерверков эмоций пару, что Донгу даже запнулся, рискуя отправить шнурки на тот свет раньше, чем планировалось. Чонгмин и Хоашин были теми влюбленными, которых встречаешь не часто, но запоминаешь такую встречу на всю жизнь. Создавалось впечатление, что они светились изнутри своим по-детски искренним и тихим счастьем, наполняющим собой каждую клеточку тела. И эта волшебная энергия приковывала к себе взгляд, она околдовывала сердца даже тех, кто не понимал, что происходит, но уже спешил дальше, окрыленный без причины. Теперь в бушующем пламени озорства, которое Чонгмин вкладывал практически в любое свое действие, появилось какое-то особое тепло ― желание защитить, быть тише, согреть, а не разрушить. Его походка стала спокойнее, касания широкой горячей ладони, где тонула пухлая ручка Хоашин ― бережнее, даже плечи казались шире и крепче. А его новоиспеченная девушка смущенное улыбалась и второй рукой сжимала ― Донгу не поверил своим глазам ― длинную плиссированную юбку пудрового цвета. Даже ее любимый хвост сегодня украшали миниатюрные заколочки-ромашки. ― Святые булочки, ― пробормотал себе под нос часовщик. Вдруг Хоашин, до этого внимающая пылкой речи своего парня о том, чем эклеры лучше круассанов, увидела его и широко улыбнулась. Она направилась прямо к нему, потянув за собой Чонгмина. ― Господин Сон! Господин Сон! Как Ваши дела? ― Господин Сон? ― Чонгмин растерянно заморгал, но руку Хоашин не отпустил. ― А Вы тут…что забыли? За эти слова он тут же получил сердитый тычок и гневное шипение от Хоашин. ― Этот человек спас нам жизнь, между прочим. Проявите уважение в конце концов! ― Благодарю, госпожа Пак, но я совсем не обиделся. Напротив, я сказочно рад видеть вас обоих здоровыми и…бьюсь об заклад, невообразимо счастливыми? ― он подмигнул Чонгмину, и по щекам парня тут же разлился румянец цвета юбки Хоашин. ― Не буду спорить, господин Сон. ― Вы-то и не будете? ― даже усы часовщика удивленно поднялись к облакам. ― Пак Хоашин, что Вы с ним сделали? ― Я сам поумнел, ― с легкой грустью констатировал Чонгмин, и усы его собеседника поднялись еще выше. ― Помнится, ― хмыкнул Донгу. ― Вы говорили мне, что хотите большую семью и десять ребятишек. И хоть это было так давно, что кажется, будто в прошлой жизни, я благословляю Вас на этот добрый и очень веселый подвиг и дооолгую, радостную жизнь. ― Десять детей? ― на мягком, как рисовый пирог, лице Чонгмина отразился весь спектр мыслей, от шока до азарта, от азарта до принятия и от принятия до непобедимой решимости. ― Это же сколько разных игр можно купить, и даже не ломать голову, кого позвать! Да все игровые турниры будут наши! Хоашин, родишь мне десять детей? Я хочу, чтобы они все были похожи на тебя. ― Я…ну…― бедная девушка от волнения принялась дергать ниточки на своем лавандовом свитере. ― Господин Хан…Чонгмин, дети ― это не игрушки, и вообще…десять…где мы будем жить? ― в ее распахнутых глазах сквозил страх, озадаченность и…нежность. Донгу знал, что в своем сердце эта храбрая девочка-воин уже не просто согласилась на всех десятерых отпрысков, но и любит их безусловно, так же, как своего неисправимого хулигана - будущего мужа. ― Я буду работать! Много-много-много, ― Чонгмин убедительно обрисовал руками необъятный объем работ. ―…у тебя и у них будет все, что захочешь, и у дочки Хачжин и Кьянвана будут подружки и друзья, мы для них целый свой вип-детский садик построим! Донгу смотрел на них, и в груди что-то сжималось от облегчения, живого и болезненного тепла. ― Ну…если вопрос с потомками решен, я прошу меня извинить. Пора мне, мои милые. ― Господин Донгу…Вы так говорите, как будто прощаетесь насовсем. Дочь генерала Пак всегда обладала тонкой интуицией. Наверное, ее отец был бы очень горд, если бы знал о том, какое это редкое качество. Часовщик резко вдохнул, хлюпнув носом. ― Мне предстоит новое путешествие, госпожа Пак. — Оо…ну тогда мы будем ждать Вашего возвращения и рассказов о Ваших открытиях! Обязательно! Донгу не смог ответить ― горло сдавил стальной обруч светлой печали. Сдавил, треснул и провалился на самое дно души тяжелыми обломками. Он только ласково улыбнулся, быстро моргая глазами, еще раз попрощался, смешно раскланявшись и пошел дальше. Хоашин смотрела ему вслед, не понимая, отчего ей вдруг так стало так грустно. Она помотала головой, и Чонгмин привычно вздохнул, когда кончик ее хвост полоснул его по плечу. ― Донгу славный…Но почему-то мне кажется, что вряд ли он приедет обратно, ― тихо произнес он, крепче сжав ладонь Хоашин. В ответ она только вздохнула и прижалась к нему ближе. Но уже через несколько минут прогулки в этом потерянном молчании, Чонгмин увидел кафе-мороженное, и его спутнице ничего не оставалось, как позволить утащить себя на торжественное поедание «всего, что тут есть».

***

― Значит, ты все уже решил? Последней остановкой Донгу в Сеуле был особняк семьи Хан. Высушенный угасающим осенним солнцем плющ на балконах не тревожил даже ветер ― вес дом окутала тишина, та самая чистота, которую оставляет после себя пожар скорби. В остальном все было так же, как и раньше ― аромат клубники и лечебных трав из оранжереи, задернутые наполовину кремовые шторы, а за ними ― врачующий души уют, созданный руками Лим Суен. Донгу не смог отказаться чашки его любимого горячего шоколада, да и что скрывать ― он знал, что будет скучать. И по этому дому, и по этому городу, и по тем невероятным историям, свидетелям которых он стал, и главное ― по их героям. Все они давно стали для него родными людьми. И все же даьше им предстояло творить свою сказку уже без него. ― Отпустите меня, мой друг. Я…я очень устал, ― Донгу редко позволял своим глазам показать, что творилось в его душе, но скрывать свое сердце от того, кто понимал его боль глубже других, потому что испытал ее сам, было выше его сил. Он ощущал себя совсем потерянным в этом чувстве, маленьким земным человеком, который очень долго тащил свою невидимую, непомерно тяжелую ношу. ― Я хочу туда, где нет времени. Где…ничего нет. Хан Дэсон долго молчал. «Император» заметно поседел и стал больше сутулиться под хлесткими ударами горя. И даже вековая память не смогла его спасти, потому что боль от потери собственных детей не теряет своей силы ни в одном из веков, к ней нельзя привыкнуть, приручить или зарубцевать ее чем-то иным, как только любовью. Донгу готов был поклясться ― без Лим Суен Хан Дэсон давно бы рухнул, и великое благословение в том, как госпожа Лим способна вылечить любую рану, на теле или под сердцем. Благодаря ей его голос оставался твердым, а душа ― живой. ― Я никогда не боялся смерти…но вот гляжу сейчас на тебя и понимаю, что боюсь. Она ненасытна. ― Она милосердна, Ваше Величество. В ответ мужчина только покачал головой. ― В этом, думаю, мы никогда не придем к согласию. Часовщик бесшумно вздохнул. ― Потери чередуются с радостью. Вот и вы потеряли сыновей, но еще успеете понянчить внуков. Так сбросьте со спины груз власти ― вы уже давно имеете на это право и тоже заслужили отдых. ― Возможно, Чжи Мон…возможно, хоть и не заслуживаю, даже тихого счастья с моей Суен мне кажется так много, что порой ночами просыпаюсь в холодном поту. Сколько ни пытался вытравить тот чудовищный день из памяти, так и не смог. Сон Донгу подтянул лямки рюкзака и взял его ладонь обеими руками. ― Просто оставьте прошлое там, где ему и место. Не пытайтесь с ним бороться. Вы ведь и сами знаете, что призраки не приходят за теми, кто не готов с ними воевать. Ну…кажется, правда, пора. Потоптавшись на месте, Донгу все-таки раскрыл объятия, принимая в них не императора и не серого кардинала страны, а пожилого отца, с трудом выстоявшего в схватке с непримиримой судьбой. ― Берегите себя. ― И ты, друг мой. Надеюсь, ты обретешь тот покой, которого ищешь. На Сеул опускалась прохладная ночь. Лунный свет уже пробивался сквозь взбитый черный шелк облаков, и воздух вновь наполнился запахом мелиссы. Наверное, в этом огромном мегаполисе только часовщик Сон Донгу, да Го Хачжин могли его почувствовать, ведь еще в Корё придворная дама Хэ в день, когда узнала о беременности, решила вырастить для своего будущего малыша садик с успокаивающими травами. Ее любимыми были лаванда и мелисса. Сон Донгу следовал за сумеречным туманом. Он остановился на вершине горы Букхансан ― здесь все еще можно было увидеть звезды. Рассыпанные холодным бисером по темнеющему небу, они приветственно мигали ему в своей тоске, в последнем отголоске жизни ― больше половины из них уже не существовало. Но там, в космической пустоте, куда глазу не дотянуться, ежеминутно рождаются тысячи новых звездочек ― и Донгу был готов стать одной из них. Про себя часовщик пошутил, что раз четвертый принц когда-то захватил его с таким усердием построенную башню для астрономических наблюдений, то теперь он просто обязан найти его в созвездии на небе и назвать как-нибудь красиво, вроде «Последний приют звездочета» или «Храм Славы Чжи Мона». С другой стороны, у Ван Со в этой реальности совсем иная задача. Донгу было искренне обидно, что современные люди почти не верят в сказки, в то время как именно в них отражена вся полнота настоящей любви и ее всеобъемлющая, целительная сила. Любовь способна проходить сквозь время, она не подвластна ни законам, ни авторитетам, она разрушает души, чтобы заново их создать, она начинает войны и останавливает их, она крепче любой боли, выше ненависти и способна спорить даже с самой смертью. Ибо мир не стоит на китах или монетах ― он держится на любви. И когда все остальное исчезает без следа, она единственный смысл, который остается. Если бы у него было чуть больше времени, он бы точно написал об этом книгу. И упомянул бы, как однажды, когда Сеуль немного подрастет, ее мама сядет у ее кроватки, поправит одеяло, коснется ласковой ладонью темных волос и расскажет ей самые волшебные сказки в ее жизни ― Сказки волчьей Луны.