Сказки волчьей Луны

Хлопок двери машины утонул в вязкой зловещей тишине. Хачжин бросилась к уже знакомой лестнице в подвал, но Кьянван моментально перехватил ее руку. ― Подожди, тут явно что-то не так. Сначала я. Шорох гравия под его кожаными ботинками полз следом, пока давящий с низкого неба воздух ни поглотил и его. Кьянван спустился вниз и зашел в коридор. ― Что там? Ты их видишь? ― не выдержала Хачжин. Она подошла ближе, цепляясь ладонями за скрипучие петли двери. ― Нет. Здесь никого нет, иди сюда. В толстых стенах его голос звучал глухо и все еще напряженно. Хачжин юркнула внутрь. В пропитанном сыростью коридоре темнота яростно жалась к стенам, как напуганная кошка, от света фонарика Кьянвана. Хачжин почти бегом пробежала до нужного поворота и распахнула вторую дверь. Комната была пустой. Совершенно. Даже угли в погашенном камине давно превратились в пепел. Перед глазами снова все поплыло, Хачжин тихо всхлипнула, хватаясь за рукав пиджака Кьянвана, который внимательно сканировал пространство. ― Мы опоздали. Он забрал их…он все забрал… ― Но оставил нам послание. Только сейчас сквозь пелену отчаяния Хачжин заметила одиноко белеющий на столике лист, рядом с папкой из темного картона. «Мой дорогой брат, если ты сейчас читаешь это письмо, значит, первое действие нашего красочного представления подошло к концу. С самого детства ты любил делать две вещи: разгадывать загадки и играть в рыцаря. Так позволь порадовать тебя и тем, и другим сразу. Представь, что было у императора два сокола. И обе птицы были ему отчаянно дороги. Множество раз от отправлялся с ними на охоту, и каждый раз они приносили ему удачу и столько дичи, что хватало на весь двор и даже на слуг. Однажды, на праздник Гаеборым, вся семья императора принимала участие в церемонии изгнания злых духов. И одни надели маски тигров, а другие – гоблинов, и не сразу можно было понять за ними, кто есть кто на самом деле. По сюжету императора тяжело ранили. Это был заговор, и рядом с ним никого не осталось, кроме верных птиц. А потому и раненный император не хотел с ним расставаться ни в горе, ни в радости. Как ты думаешь, что было дальше? P.S. передай от меня маленькой принцессе скорейшего выздоровления» К листку был прикреплен прозрачный пакетик размером со сливу с полупрозрачной капсулой внутри насыщенного гранатового цвета. ― Это противоядие! Значит, все-таки…― в наполненных слезам глазах Хачжин блеснуло облегчение. ― Стой! ― Кьянван накрыл ее ладонь своей. Он буквально дышал тревогой и нежностью. ― А если это обман? Как мы можем ему доверять? Хачжин успокаивающе коснулась его щеки, в который раз приручая обжигающую бездну в глазах. Потому что я все еще верю, что он не причинит мне боль ― Я нужна ему живой, потому что только так он может тебя контролировать. И поэтому в его руках сейчас самое дорогое, что у нас есть ― наша дочь. Помедлив несколько секунд, Кьянван с тяжелым выдохом отпустил ее запястье, позволив выпить капсулу. На вкус она была горькой. Настолько, что Хачжин пришлось заставить свое горло протолкнуть ее вниз. ― Теперь…надо спасти их. Чонгмин и Хоашин все еще в опасности, ― тяжело дыша, Хачжин боролась с накатившей дурнотой. «Все будет хорошо, Сеуль…пожалуйста, продержись еще немного, мы с тобой почти справились». ― Сначала я отвезу тебя домой. ― У нас нет времени! ― Хачжин схватила листок с письмом, снова пробегаясь по нему глазами. Изящные строки хохотали ей в лицо, отбивая в воспаленном сознании ритм барабанов с того самого дня на маскараде Первого Полнолуния Года, когда принц Ван Е привел на праздник монахов убийц для принца Ван Му. Но тогда они дейтвительно еще не понимали, кто есть кто. Секунда, и видение переключается. Вот Ын стоит на коленях в лучах палящего солнца, и лужи крови под его небесно-голубым кимоно не успевают высохнуть. А прямо перед ним в тени сидит его собственный брат и отдает приказ выпустить третью стрелу. ― Он собирается устроить маскарад наоборот. Спектакль, который… ― Станет правдой, если я не подпишу эти бумаги.     Кьянван с холодной усмешкой провел большим пальцем по логотипу, напоминающему монаха со сложенными руками, нарисованного одним штрихом. Над ней была надпись: «Храм тишины». ― Это название его компании, которую я закрыл. Одним из их главных принципов была политика неразглашения. К сожалению, их клиенты не знали, что он работает только в одну сторону. А теперь он хочет, чтобы я признал подлинными сфабрикованные документы о подставе и снял с себя все полномочия из-за чувства вины. ― Здесь имя Лим Суен...― Хачжин потрясенно скользила взглядом по счетам и юридическим справкам, идеально подогнанным под абсолютно правдоподобную историю, в которой имя реального преступника было заменено на имя его младшего брата с целой командой подельников. ― …сказано, что с помощью меня и Енми она собиралась убить своего мужа, и поэтому заключила с тобой сделку на раздел компании и исключения из нее акционеров клана Ю. Это нельзя подписывать! Вы…ты…все это приведет к хаосу, жертвам, экономика страны окажется под угрозой, но…если ты не подпишешь, он просто убьет Хоашин и Чонгмина и выставит это, как несчастный случай по причине халатности руководства, то есть, это просто западня, он дает тебе фору, и…― из-за тремора рук черные иероглифы бешено плясали перед ее глазами, совсем как маски на том проклятом празднике. И вдруг…все закончилось. Она вспомнила, как в робком молчании замирали юные принцы Корё, когда Со появлялся в комнате и проходил мимо них в своем потертом плаще ангела Преисподней. И вот сейчас эти темные призраки из ее головы точно так же затихли перед его присутствием, повинуясь этой сдержанной, мощной силе. ― Хачжин…ты веришь мне? Кьянван коснулся ее запястья, и кожа тут же отозвалась мурашками на прилив тепла. Динхван просил ее сбежать, пока не поздно, и это предложение звучало, как самая разумная альтернатива в любой из реальностей, где люди погибают под жерновами власти, а империи строятся на стонах и костях. Но именно это она всегда и выбирала ― бегство. Куда-угодно. Она становилась зависимой от судеб других людей и посвящала всю себя их спасению, потому что буквально физически ощущала дрожь от страха посмотреть в глаза самой себе, когда больше спасать будет некого. И когда-то эта дрожь оказалась настолько сильной, что толкнула ее в озеро. Наверное, это началось в день смерти ее брата, когда ее всегда собранная мама впервые не справилась с собой и на пару секунд впустила в свой голос нотки разочарования с непроизнесенным: «Лучше бы они забрали тебя». Или еще раньше, когда ее отец просто исчез из их жизни, как будто где-то там, в неизвестности, ему будет лучше, чем в семье. Хачжин хотела почувствовать себя нужной, ведь это дало бы ей право на существование без боли от бесконечной нелюбви. И потому, стирая сердце до дыр, она искала утопающих, чтобы стать для них спасением. Чтобы увидеть в их глазах надежду. А потом она попала в Корё. И если материнскую заботу Мен Хи, жертвенность леди О, болезненную страсть Ван Ука или робкую, хрупкую, как едва раскрывшийся бутон, привязанность Ына она еще могла бы как-то объяснить долгом или необыкновенной добротой души, то…Со ворвался в ее жизнь, как пламя абсолютной безусловной любви. Наверное, ее можно было бы описать, только собрав воедино свет всех звезд, за которыми ему нравилось наблюдать, лежа на балконе недовольного Чжи Мона. И Хачжин просто не смогла поверить, что кто-то способен вот так любить всем собой, каждой клеточкой. Любить ее, Го Хачжин, а не скромную, юную Хэ Су. И она продолжала отталкивать его, ранить снова и снова, с замиранием сердца ожидая, когда он уйдет, буквально умоляя его об этом. А Со не уходил. Он продолжал стоять перед ней, истекая кровью, потому что ее раны ощущались острее. Он чувствовал, как ее душа тянулась к нему, как безумно она нуждалась в кислороде. В надежде. Хачжин даже не успела заметить, когда последняя из ее опор рухнула, уступая дорогу ветвистому, цветущему дереву, которое проросло прямо из сердечного центра. Она вдруг осознала, что уже давно не за что не держится, потому что рядом всегда были его руки. Хачжин крепче сжала его ладонь и первый раз за свои две жизни позволила себе ответить совершенно честно: ― Да. Я доверяю тебе. Что бы ни случилось…я буду рядом.

***

Когда они подъехали ко дворцу Чхангёнгун, их снова встретила липкий, застывший воздух. На аккуратно постриженных дорожках бесшумно плясали тени от бумажных фонариков, и за исключением пары спешащих куда-то  «слуг», сгорбленных и придавленных вполне аутентичным ужасом, вокруг не было ни души. «Слуги» не ответили на их вопросы и быстро скрылись на тропинке, ведущей к выходу. Хачжин с тревогой смотрела им вслед, не в силах отделаться от предчувствия, что живыми им отсюда не выбраться. «Успокойся, мы ведь не в Корё, мы…где?» ― Хачжин пыталась подобрать наиболее подходящее определение этой шипящей, как змея, бездне, что черным ледником таяла, забирая все больше света вокруг них. Как будто одного Корё не было достаточно. Как будто они все еще были в чем-то виноваты. Сжимая горячую ладонь Кьянвана, она продолжала идти по крытым переходам и петляющим тропам, пока их глазам ни открылось зрелище, пронзившее сердце раскаленным копьем. В центре главного двора жались друг к другу Хоашин и Чонгмин, крепко связанные веревкой. Хачжин заметила, что местами она приобрела грязно-бурый цвет, и в этот момент ей показалось, что копье все-таки вытащили, и тело изнутри начало осыпаться крошкой. Пленники был окружены толпой пестро наряженных гостей с одной стороны и переодетыми в солдат наемниками «Сальватруча» ― с другой. А прямо перед ними стоял Динхван. Вернее, его самая опасная личность ― император Чонджон. Вот только сейчас на его лице не было усов и бороды, как и традиционных шрокополых одеяний, ослепительно сияющих на солнце золотыми нитями, которые бы отвлекли внимание от безумных агатовых глаз. Впрочем, безумными они не были, и принять это было страшнее всего ― в этот раз Ван Ё прекрасно осознавал, что творит. Тот, словно услышав ее мысли, повернулся в их сторону, и по его губам медленно поползла тонкая усмешка. ― Вы как раз вовремя, мой дорогой брат. Хвалю за послушание. ― Я задал тебе вопрос. Хачжин вздрогнула, потому что этот голос звучал из сердца самой истории и эхом отлетал от древних стен. Император спускался по ступенькам парадной лестницы, разрезая живое море застывших от страха гостей на две части. Динхван склонил голову с обманчиво добродушной улыбкой, нервно облизав губы. ― Я делаю то, чего ты всегда от меня ждал ― творю историю. ― Немедленно прекрати этот фарс и отпусти своего брата. ― Отпустить? ― удивление Динхвана по искренности можно было бы сравнить только с христианской исповедью. ―  Дорогой отец, тебе ли не знать про «эффект бабочки». Если уж мы решили повторить некоторые исторические события, давай не будем их менять. Хотя…тебе не привыкать заменят своих сыновей их идеальными копиями. Он лениво кивнул на актера модельной внешности, одетого в костюм Ван Ё. Тот стоял прямо за спиной императора, избегая смотреть его старшему сыну в глаза. Тем не менее, император прекрасно понимал, кого именно имел ввиду Динхван. Хан Дэсон решительно шагнул ему навстречу, но его остановил тихий щелчок взведенного курка. Один из личных охранников Динхвана направлял дуло винтовки прямо в его грудь. ― Ваше величество, остановитесь! ―Хачжин услышала свой голос, как во сне. Хэ Су, которой она когда-то была, нервно скреблась о ребра глубко внутри и теперь готова была встать на колени перед неумолимой судьбой, чтобы остановить новую кровавую петлю времени. ― Я ведь сказал, никакого современного оружия, ― рыкнул Динхван на одного из мексиканцев, и тот, обезоружено подняв ладони, выбросил пистолет в середину двора. ― Так это все постановка? ― раздался из толпы хриплый голос мэра Тэгу, господина Чона, который в Корё представлял военного министра. Он явно рассчитывал звучать дерзко, но почти умоляющая интонация все испортила. ― Господин Хан, очень смело! ― Все только начинается, уважаемый господин Чон. Мы ведь, ― Динхван вальяжно прошелся мимо притихших Хоашин и Чонгмина, подбираясь ближе к Кьянвану. ― …придумали это все вместе. Но, кажется, брат заволновался и забыл свою реплику. Теперь тишина во дворце обрела для Хачжин смысл. Значит, Динхван приказал «муравьям» оккупировать территорию, а после успешного завершения сделки, доходчиво объяснить всем присутствующим, почему им нужно молчать о подробностях захватывающего представления на фоне истории Кореи. Хоашин била крупная дрожь. Она упрямо смотрела в землю, пока Чонгмин рядом с ней, сжав зубы от от бессилия, наблюдал за происходящим. Младшего из сыновей Хана Дэсона все привыкли считать вечным ребенком, который превратил свой взрослый костюм в декорацию для домашнего театра. Он обожал играть в игры, корчить рожи, класть болт на рабочие процессы и упрямо подстраивать окружающий мир под себя. А сейчас, борясь со своими собственными страхами и гематомами, он не проронил ни слова, и, даже в таком положении, пытался обнять Хоашин так, чтобы загородить её собой от возможных ударов. Его челка липла к лбу, покрытому градинками пота, совсем как в тот пропитанный жгучим, ослепляющим летним солнцем страшный день в Корё. И Хачжин знала, что в этом и состоит сила братьев Хан, чудом не сломленная Ю Сольхой. Ее мрак переродился в свет в каждом из них и стал тем, что смогло их объединить ― желание защитить близкого человека, даже стоя на краю бездны. Любовь, ставшая проклятьем всей ее жизни, трансформировалась в источник внутренней силы, так или иначе, направлявшей не только ее сыновей, но и пасынков. Судя по всему, вода с алоэ хоть немного, но помогла ему восстановиться, но у Динхвана были припрятаны свои козыри в рукаве в виде таких манипуляций, которые и представить тяжело. Вот почему оба пленника молчали. ― Я даю тебе последний шанс, ― Кьянван спокойно смотрел на своего брата, за плечами которого, как и века назад, стояла маленькая вооруженная до зубов армия. Сейчас Ван Со и Ван Ё воплощали собой две сущности императорской власти, парадоксально отравленные ядом друг друга. Четвертый принц достал из-под плаща увесистую папку и ударил ей по ближайшему фонарику. Огонь принялся жадно лизать острые края страниц, на которых возможно еще остался запах печатной краски, и те сворачивались с мягким шорохом, погребая под уродливой серой пылью оду человеческой алчности.― Остановись. Его слова отскочили от непроницаемых зрачков брата прежде, чем раздался хриплый смешок. Ван Ё беззвучно хохотал, и этот смех звучал для Хачжин, как похоронный гонг. ― Я знал, что ты меня не разочаруешь. Он поднял руку вверх, и Хачжин задохнулась от слепящего веки кошмара, которые преследовал ее долгими ночами в заледеневших стенах дворца. Она умирала от желания рвануться вперед закрыть Хоашин и Чонгмина своим телом, но…теперь в нем тоже билось два сердца. Вдруг все фонари во дворце резко потухли от града налетевших стрел. Озадаченный Динхван оглянулся с застывшей в воздухе рукой, только чтобы заметить притаившихся на крыше солдат, наряженных в классическое воинское обмундирование эпохи Корё. И первым из них на землю спрыгнул Ван Чжон. ― Зато я разочарую. С плеч будто сняли рухнувший на них небосвод ― Хачжин знала, что единственным, кто мог бы в кратчайшие сроки найти отца Хоашин и собрать отряд из солдат для обороны, был Йонгван. Значит, Сон Донгу все-таки успел его найти. ― Йонгван, что ты творишь?! ― императрица Ю, расталкивая приближенных, стремительно приближалась к младшему сыну, игнорируя предупредительные выкрики членов банды с требованием не двигаться.― Немедленно уходи отсюда, ты… ― Простите меня, мама. Он произнес это почти шепотом, но знал, что Ю Сольха прочитает и по губам. Он хотел сказать, что хоть в спортивном костюме, хоть в доспехах десятого века, он навсегда останется ее любящим сыном, даже, если в ответ она будет любить в нем только свои амбиции. Ему хотелось обнять ее и признаться в своей боли, в подавляемом с таким усердием чувстве сиротства, которое гнало его драться снова и снова. Наверное, он еще много чего мог бы сказать, если бы ни заметил в этот момент летящую прямо в нее стрелу. Йонгван среагировал мгновенно, отталкивая Ю Сольху в сторону. ― Сынок! Ты…ты ранен… ― Все хорошо, все…нормально…― «просто стрела ушла слишком глубоко». Йонгван опустился на одно колено, гадая, почему все тело ломит от этой странной боли. В прежние времена ему всегда удавалось увернуться, но сейчас…Императрица села на землю рядом, положив его голову на свои колени. Не обращая внимание на летящие вокруг стрелы, она пыталась разорвать рукава своего церемониального платья, чтобы перевязать его рану на боку. ― Сейчас, мой милый, потерпи…мы выберемся отсюда. А вокруг них уже разгоралась бойня. Боевики «Сальватруча» начали атаку на солдат-добровольцев и заодно целились в каждого, кто вставал у них на пути. Шум вокруг становился гуще, наполняясь криками и стонами раненных. ― Остановитесь! Нет…― вены в голове Хачжин пульсировали совсем как тогда в Корё, когда она стояла прямо перед главной дворцовой лестницей в полном одиночество, и слышала, как воздух вокруг разрывает от скрежета невидимого оружия, ржания лошадей, громких возгласов, нарастающих, как штормовая волна. История в который раз выбрала ее своим свидетелем, не посчитавшись с тем, что для одной души всего этого так много, что шансов выдержать практически нет. Теперь она все видела. Ощущала под кожей каждую эмоцию, каждую саднящую рану присутствующих. Но Хачжин искала их. И нашла. Прислонившись к дальней стене, недалеко от дорожки, ведущей в сад, Чонгмин поддерживал раненную в руку стрелой Хоашин. Живые. Пока… «Но как же…Если…» ― Хачжин поворачивается Кьянвану, робко касается темного рукава, и он все понимает без слов. Наклоняется и бережно целует ее, позволяя им обоим раствориться в этом спасительном выдохе на пару секунд. ― Всё будет хорошо, ― шепчет он, мягко отстраняясь. ― Не бойся. Забирай их и бегите к черному ходу в саду. Я прикрою. Она ведь обещала ему верить. Отчаянно борясь с желанием остаться рядом, Хачжин коротко кивает и срывается в сторону подруги, молясь всем богам на свете, чтобы в этой гуще событий их никто не заметил, пока Кьянван, прикрывая ее своим телом, выхватывает из ножен под плащом меч и на ходу сбивает им две стрелы, летящие к ним. К нему уже бегут около семи членов банды, поэтому подталкивает Хачжин вперед и бросается им на встречу. ― Хачжин! ― Хоашин проглотила часть ее имени из-за кашля, вытирая здоровой рукой капельки пота на лбу. ― Почему ты все еще здесь? Ты… ― Тише…Береги силы. Вы оба мне живыми нужны, понятно? Хачжин встала с другой стороны, поддерживая подругу за талию. Они направились в сторону сада и уже у входа Хачжин услышала громкий всхлип. Она инстинктивно обернулась и с ужасом увидела лежащего на земле Йонгвана. Его голова покоилась на коленях Ю Сольхи, а левая рука уже окрасилась в алый цвет от…Это была стрела, торчащая из бока, совсем как… Хачжин почувствовала тошноту и буквально заставила себя отвернуться. Ее сердце рвалось к нему, к тому, кто становится ее домом, ее убежищем после бури в любом из миров, но… ― Хачжин, что там? ― пропыхтела Хоашин в ее плечо. ― Н-ничего…Идем. «Я вернусь, я обязательно вернусь за ним…». Хачжин делает еще один шаг вперед и в последний раз оборачивается на Йонгвана. Она замечает, что Ю Сольха вскинула голову и теперь смотрит прямо на них. И в этом взгляде затаенная звериная злость, что растекается холодным оловом по позвоночнику. Хачжин выдерживает этот взгляд в одиночку. Она вспоминает леди О и то, как королева Ю вот также пыталась ранить ее всем, что попадалось под руку: словом, взглядом или делом. И она выстояла. Значит, и у Хачжин получится. Они продолжают путь, и вот до конца сада остается всего несколько метров. ― Здесь тупик! Девушка выныривает из своих мыслей от восклицания Чонгмина и видит, что ворота черного хода наглухо заперты, а цепь от замка ведет напрямую к детонатору взрывчатки, расположенному на задней стороне северной стены. Красный огонек бесшумно мигает на черной коробке, и Хачжин неосознанно прикасается к горлу, потому что ловушка вокруг них сжимается быстрее, чем двери падающего лифта. ― Это ведь ничего…― сквозь морок она слышит ласковый голос Хоашин. Той самой девочки, воспитанной неотесанным отцом-солдатом, которая умудрялась согревать своим теплом тех, кто был ей дорог, даже истекая кровью. Невозможная для мира доброта. ― Здесь должны быть другие лазейки, надо только поискать. «Они все завалены…камнями или охранниками», ― Хачжин заставила себя проглотить рвущийся наружу крик, но тот мгновенно превратился в заиндевевшие сосульки, царапающие горло, потому что перед ними появился он. Динхван не торопился приближаться с другого конца дорожки, но воздух уже собирался вокруг него наэлектризованной тьмой. Поигрывая зажигалкой, он двинулся в их сторону, и теперь между ними была пара метров, за ними ― взрывное устройство. Идеальная ловушка. ― Кажется, вы свернули не туда. Хачжин слегка сжала пальцы Хоашин, отцепляя ее руку от себя под протестующим взглядом и вставая так, чтобы загородить пленников собой. Она смотрит прямо в глаза его тьме и решается на сумасшедший шаг ― говорить не с ним, не со сломленным матерью старшим сыном, а с третьим принцем Ван Ё. ― Ваше Высочество, кровь никогда не была способна заполнить пустоту и подарить Вам то, что Вы ищете. Я знаю, Вам кажется, что уже слишком поздно возвращаться назад, но, поверьте мне, самое страшное еще не произошло. Динхван чуть склоняет голову и прищуривает кошачьи глаза, будто решая, стоит ли ей продолжать. Но Хачжин продолжает. ― Знаете, почему император Чонджон сошел с ума? Потому что он построил свою империю на крови собственных братьев и… ― И назови мне хоть одну империю мира, построенную на милосердии? ― его чуть подрагивающие губы и застывший взгляд почти заставили ее сердце остановиться от ужаса, потому что…Динхван никогда так на нее не смотрел. А значит…у нее получилось. ― …и предал самого себя. Собственную человечность. Он умер еще до того, как его глаза закрылись навсегда, потому что его уничтожила вина. Вот почему он стал безумным императором. Я…― ее голос дрогнул, и он это заметил, но Хачжин не могла позволить себе отступить. Только не теперь, не когда ей удалось достучаться до самой смерти. ― …я не хочу, чтобы с Вами произошло то же самое. Потому что вы…все еще мой друг. ― Друг…― Динхван пробовал это слово на вкус, и на долю секунды Хачжин показалось, что бездна в его зрачках отступила. Или же это было затишьем перед бурей, которая в этот раз придет еще более голодной до жертв, чем прежде. ― … это тот, кто не толкает в пропасть? ― Тот, кто не даст к ней подойти. ― Тогда ты опоздала. Хачжин чувствует, как ее губы немеют. Внезапно она слышит имя Динхвана, но произнесенное не ей, и тот оборачивается. ― Матушка? К ним приближалась Ю Сольха. Вернее, ее выжженная горем версия. Хачжин помнила, как выглядела королева Ю за несколько дней до своей смерти. Потеря власти парализовала ее речь, а вместе с ней и жизненные силы. Она буквально не могла существовать без двух вещей: императора и своего статуса. Но тогда она безмолвно умирала, а все ее эмоции выдавал взгляд ― ожесточенный, ледяной и непроницаемый в своей решимости. Но сейчас…сейчас она слишком сильно напоминала Ван Со в тот день, когда он пришел к ней окровавленным, ослабевшим от битвы и пропахшим копотью сожженного монастыря с этим сумасшедшим, горьким смехом и каким-то жутким огнем, который тек по венам, давая ему силы. Ее губы дрожали, а пальцы сжимали револьвер так сильно, что впору было аплодировать ювелирам «Хансан», чьи мастерство изготовления тонких перстней не позволяло золоту треснуть при таком давлении. ― Что же мне приходится все за тебя самой делать? Это был тот самый пистолет, который был выброшен перед центральной лестницей одним из мексиканцев. Значит…Йонгван… Хачжин слишком поздно поняла, что произнесла это имя вслух. ― Мертв, ― одними губами прошептала Ю Сольха, прожигая девушку этими словами насквозь. ― Из-за них двоих. Мой мальчик мертв. А эта тварь…они оба…почему-то живы. Она так быстро вскидывает пистолет и стреляет, что Хачжин даже не успевает закрыть глаза. И потому она видит все. Как серебристая пуля вылетает из серого дула и разрывает черный шелк рубашки. Хачжин смотрит в глаза Ю Сольхи и видит, как в них отражается боль от тысячи таких пуль. И через секунду Хачжин чувствует ее сама, потому что Динхван оседает прямо в руки младшему брату, пока его и так темная рубашка становится еще темнее от свежего пятна под грудью. В Корё Ван Ё убил младшего брата по научению своей матери. В этой реальности он закрыл его собой от её же пули. Ю Сольха кричит. И этот крик так страшен, что не остается сомнений ― он способен порвать голосовые связки и возвращаться в памяти кошмарами каждую ночь. Она снова прицеливается в слепой агонии, но к ней уже подбегают солдаты и перехватывают оружие. Она н плачет. Адская боль собирается в уголках ее глаз и вырывается наружу диким криком. ― Вы забрали у меня всех, всех до единого! Нет…Нет! Нееееет! Нет! Ю Сольха бьется в истерике, до крови впиваясь ногтями в кожу на руках офицера. Ее ноздри раздувались, она пылала ненавистью так, что двое мужчин с трудом могли ее удержать. ― Я не позволю…я…. доберусь до вас и собственными руками разорву ваши сердца. Слышите?! Вы сдохнете еще до того, как остынут тела моих детей и сгниете в Хангане! ― Господин Хан, ― Хачжин опускается рядом с Динхваном и ловит его ускользающий взгляд. ― Всё хорошо…я здесь. ― Да, ― он пытается усмехнуться, но тонкая алая струйка пересекает губу. Он начинает кашлять. ― Злодеи ― это просто злодеи, когда историю рассказывают герои…правда? ― Вы не злодей, ― шепчет Хачжин. Она зажимает маленькой ладошкой его рану, пока слезы одна за другой скатываются по щекам и падают, размывая кровь под пальцами. ― Вот поэтому и хочу, чтобы меня помнили кем-то еще. ― Брат, я никогда не хотел тебе вредить, ты же знаешь, ― Чонгмин поддерживает голову Динхвана. Он старается держаться изо всех сил и обнимает одной рукой дрожащую то ли от страха, то ли от боли Хоашин. ― Пожалуйста, не надо так…умирать. Не умирай. Мы же…я же у тебя так и не выиграл ни во что. ― Сегодня ты выиграл…в жизнь. Его тонкие губы раздвигаются в улыбке. Светлой и прозрачной, как бледное солнце за облаками. ― Стойте…нет, ― Хачжин видит, как его глаза застывают, совсем как тогда в тронном зале с пустым листом в руке. Или нет. В этот раз он уходил иначе. Не пытаясь держаться за край. Он сам отпускал его, выбирая самого себя. Впервые. ― Прощайте, Ваше Высочество. Хачжин нежно дотрагивается до его ресниц, закрывая глаза. ― Пусть Ваш сон будет спокойным. И в этот момент она осознает, вспоминает, как Йонгван вот так же укачивал ее на руках, пока последний вздох ни покинул ее легкие. А теперь…его тоже нет. И они так и не успели попрощаться. Хачжин закрывает веки так, что мир перед глазами превращается в тошнотворную золотистую рябь, как будто это может удержать поднимающийся со скоростью света вопль, из самой глубины души. Каждый раз, когда в Корё она теряла кого-то из близких, она была уверена, что уж привыкла, что ее сердце превратилось в камень из соли от высохших на нем слез, но…оно возрождалось живым каждый раз. Только чтобы принять на себя следующий удар. ― Хачжин! ― она слышит голос Кьянвана откуда-то издалека. Она смотрит в любимые, встревоженные глаза, мельком замечает запекшуюся алым глубокую царапину на его плече и ощущает, как душа делает глубокий вдох перед тем, как темнота смыкается перед ее глазами. «Кто тебе сказал, что я могу умереть?» Эта фраза пронзает его грудь, выбивая из нее весь воздух до единого, подобно ракете, что на полной скорости влетает в планету. Кьянван застывает перед телом Динхвана и понимает, что тот мальчик внутри него все еще жив. И, как и двадцать лет назад, он робко смотрит на старшего брата и терпеливо ждет, когда ему надоест притворяться и он откроет глаза. Хачжин лежит в его руках, невесомая, как крыло ангела: такая хрупкая, но все еще дышащая ради маленькой жизни внутри нее. Их жизни. Он осторожно поднимает ее на руки, пока время вокруг замедляется до неровного подрагивания ее ресниц. ― Чонгмин, я…― его слова спотыкаются о Динхвана, все еще лежащего на руках у Чонгмина и Хоашин. ― …отвезу вас в больницу. Идем. Он слышит, как брат тихо всхлипывает. ― Он же… Конец фразы тонет в оглушительном взрыве. ― Ложись! Кьянван опускается вниз, накрывая Хачжин своим телом. Почувствовав, что дым вокруг начинает оседать, он поднимает голову, прищурившись от едкого смога. ― Чонгмин! Хоашин! ― Мы здесь, ― Чонгмин кашляет, стряхивая с себя пепел и обломки ствола. ― Это деревце оказалось крепким. ― Давай, уходим. Кьянван коротко кивает одному из солдат и тот подходит к телу Динхвана, чтобы забрать его. Но, пройдя несколько метров, он слышит, как тишину разрывает громкий хруст ― в результат взрыва рухнула северная стена дворца, и теперь крыша медленно сползала вслед за ней. Ее шорох тонул в гомоне крика и стонов. Кьянван неосознанно крепче прижимает к себе Хачжин. Его взгляд выхватывает в толпе «звездочета». ― Господин Донгу, в здании еще остались люди? Сон Донгу горестно вздыхает, нервно сжимая в руке обагренный свежей       пылью рукав халата. ― Да, госпожа Ли Енми и госпожа Лим остались в гримерной комнате, чтобы позаботиться о ране господина Бэк…кхм…хена. Бэкхена. Ваш отец запретил вмешивать в это дело полицию, но несколько карет скорой помощи уже в пути. Людей выводят. Кьянван сжал челюсть, рвано выдыхая. ― Даже в такой момент он… ― Не надо, ― в светло-голубых глазах Донгу он видит такую тишину, что еще не начавшаяся буря в его душе успокаивается. Вина, горящая боль, страх за любимых людей, уже готовые разорвать его на части, заставить пожертвовать собой, растворяются в этом всепрощении, как будто дарованном самой вселенной. ― Просто поезжайте, господин Хан. А я их найду. Вернетесь, как только сможете.

***

Енми не могла отвести испещренных страхом и трепетом глаз от подрагивающих ресниц на бледном лице Бэкхена. Лим Суен в последний раз обернула бинт вокруг его руки, чтобы закрепить повязку и отставила керамическую вазочку, в который плескался свежий отвар, в сторону. ― Он ведь…будет жить? Лим Суен остановила взгляд на тонких дрожащих пальцах на своем локте, но, когда смущенная своим порывом девушка, убрала руку, явно смягчилась. ― Сейчас нельзя ничего сказать наверняка. Мы сделали все, что могли. Теперь его жизнь зависит от него самого. И в определенной степени, ― в ее голосе появилось легкое тепло. То самое, которое незаметно касается самых глубоких уголков души. ― …от Вас. Она замечает, как плечи девушки медленно опускаются, как если бы им разрешили обратно стать хрупкими. ― Я просто…надеюсь, что…― робкая улыбка едва успевает коснуться ее губ, когда за их спинами начинает трещать стена. Хлопок, и старый камень разлетается на куски. ― Небеса! Лим Суен накрыла собой Енми и Бэкхена, ощущая, как спину царапают мелкие осколки. Один из них разбил зеркало на туалетном столике, второй пролетел в паре миллиметров от виска Енми. ― Скорее! Выберемся через второй выход ― в главном зале, скорее всего, много людей. ― Но он все еще без сознания, ― Енми положила ладонь на его грудь, чтобы в который раз убедиться ― все еще бьется, значит, пока Бэкхен здесь, с ней. ― Попробуем перенести, ― тихо выдохнула Лим Суен. ― Госпожа Лим? ― голос Сон Донгу мог бы звучать несколько жизнерадостнее, если бы параллельно его хозяин отряхивал с себя крошки от булочки, а не густой слой грязно-серой пыли. Часовщик просунул голову в одну из дыр поврежденной стены и попытался перелезть, но застрял и опрокинул на себя кусок заботливо восстановленной реставраторами штукатурки. ― Ох, уж эти несовременные потолки! ―Донгу, это Вы! Как же Вы нам сейчас нужны… ― Вижу-вижу, я как раз вовремя, ― все еще кряхтя, Сон Донгу все-таки вкатился в помещение и тут же засеменил к Бэкхену. ― Кажется, наш мальчик все еще борется за жизнь...― Донгу часто заморгал. ― Ну-ка, помогите мне, положите его на меня! Вооот так. Устроив молодого человека на худой, крепкой спине Сон Донгу, женщины последовали за ним, пока потолок над ними угрожающе потрескивал небом перед грозой. ― Господин Сон, ― Енми нагнала часовщика. ― …там, снаружи произошла перестрелка? Мы слышали выстрел. Кто-то пострадал? Донгу замедлился, сделав вид, что ему нужно покрепче перехватить свою ношу. ― Мы все сегодня пострадали в какой-то степени, госпожа Ли. ― А моя сестра? Вы ее не видели? ― Сожалею. Уже на выходе из дворцового комплекса Енми почувствовала, как спину прожигает чей-то пристальный взгляд, и обернулась. Ари стояла на мостике, недалеко от восточной стены, совершенно не обращая внимания на рушащийся за ее спиной фасад здания. Ее спина была прямой, как спица, а длинные рукава стекали по точеным рукам шелковыми волнами без единой дырочки или пятна грязи. На секунду Енми показалось, что перед ней видение ― призрак принцессы эпохи времен Корё. ― Нет, конечно, нет…ты не она. Ты…ты все равно моя семья, ― едва слышно прошептала она, зная, что Енми все равно не услышит. ― Ари! Ее крик утонул в грохоте несущей стены павильона королевы Тхонмёнчжон. Когда серый дым прошел, ее сестры уже нигде не было видны. ― Ари! ― Енми уже хотела сорваться на ее поиски, но Сон Донгу вовремя выпрыгнул из машины скорой помощи и успел перехватить девушку на пол пути. ― Госпожа Ли, Вам сейчас нельзя туда идти! Здание в аварийном состоянии. ― Но… ― Ваша сестра, ― медленно проговорил часовщик двум озерам отчаяния ореховых глаз. ― …знает, по какой дороге идти. Енми знала, что это не утешение, а та правда, которую она долго отрицала внутри себя: нельзя спасти тех, кто не хочет быть спасенным. ― Нам нужно доставить господина Хана в клинику как можно скорее. Вы поедете с нами? ― Да…разумеется. Енми кивает, сглатывая горький ком в горле и зачем-то в последний раз оборачивается на пустынный, безмолвно стонущих в руинах дворец. ― Прости меня…Пожалуйста, прости. Она знает, что ей никто не ответит. И еще, что старинные стены впитают в себя вс до единого крики боли и каждый взгляд, полный отчаянной надежды, спрячут внутри, вдали от непрошенных глаз, в тишине истории, между глубокими ее трещинками, а затем снова восстановят себя из пыли. Несмотря ни на что.

***

Запах формальдегида наполняет ее ноздри каждый раз, когда мимо проносится очередная медсестра с капельницей в руке. Енми трет ладони так, что на них появляются красные полосы, поверх мозолей, что оставила рукоятка, и постоянно бросает взгляд на дверь в отделение интенсивной терапии. Больничный свет, как и всегда, кажется слишком холодным и ярким для и так ослабленных больных. Каждый день она приходит сюда, разрываясь между палатами Хачжин и Хоашин. К счастью, их здоровью уже ничего не угрожает, да и успешно прооперированный Чонгмин не упускает ни одного шанса, чтобы раздобыть сладости и, в тайне от медработников, наполнить ими карманы своей девушки. Теперь он называет ее только так. «Моя тумбочка скоро лопнет от триллиона пачек ванильных кексов и острых чипсов», ― ворчит Хоашин, и ее щеки розовеют на удивление всем лечащим врачам. А сама постоянно гуглит пол одеялом новые игры для двоих на бумаге и «все возможные способы изготовления оригинальных фигурок оригами». Она пытается выдавить из себя улыбку в разговорах с Хачжин, оставаться стойкой ради ее и ее малышки, но у ее подруги всегда была слишком острая интуиция. Енми пообещала себе не говорить, что похороны младшего и старшего братьев Хан прошли в тихом семейном кругу и без свидетелей. Хан Дэсон лично отправил ей эмейл, содержание которого оставило ее без сна на две ночи. «Уважаемая госпожа Хванбо, Мне искренне жаль, что Вы потеряли своего близкого друга. Я потерял двух сыновей, но едва ли я тот человек, который имеет право выражать Вам свои соболезнования. Смерть Ваших родителей ― это тяжелый груз моей души, и она уже никогда не освободится от него. И все же мне хотелось бы сделать то, что, по крайней мере, поможет устроить Ваше будущее и хоть в какой-то степени восстановить справедливость. На днях к Вам заедут мои юристы. Ваша старшая сестра и моя приемная племянница Хванбо-Хан Ари, увы, бесследно исчезла, поэтому Вы остались единственной наследницей акций Вашего отца, а также права претендовать на наследство Вашей семьи. Все, что требуется от Вас ― подписать нотариальные бумаги. Я также обеспечу Вам ходатайство на любую должность от топовых компании Южной Кореи вне зависимости от города и страны, где они находятся, если у Вас будет желание пройти конкурс. Увы, это все, что я могу сделать для Вашей семьи в настоящий момент. К сожалению, политика не дает нам права быть человечными, и то, кем Вы стали, доказывает, что Вы намного лучше меня. Что же касается похорон Йонгвана, то я настоятельно прошу Вас воздержаться от участия в церемонии. Не из-за каких-либо личных претензий и разногласий, а из-за моей жены, лишившейся рассудка после событий того тяжелого для всех нас дня. Поверьте, это вопрос Вашей безопасности и только. С уважением, Генеральный директор холдинга «Хансан», Хан Дэсон» Енми смотрела на это письмо несколько минут, а потом почти сутки лежала на кровати с сухими глазами ― слез в ней больше не осталось. Она приняла решение ничего не говорить подругам до их выписки, но Хачжин ее опередила. ― Йонгван, он…он правда…― она сжала простыню около живота. ― Хачжин, милая…― Енми тут же наклонилась к подруге. ― Его правда больше нет, да? Она не может ответить. Словно от того, что она не произнесет это вслух, их друг чудесным образом воскреснет. Но мудрая Хачжин все и так знает. И от этого Енми становится так горько, что дыхание сбивается. Хачжин молчит еще какое-то время, затем так медленно вздыхает, что кажется, она пытается легкими поднять целую груду камней. ― Я так и не успела сказать ему, что…как он для меня важен. Как много он для нас сделал. ― Я думаю, он это и так знал. Енми прижалась лбом к плечу подруги ― ей кажется, что за последние пару суток Хачжин стала еще худее. Совсем прозрачная. ― Нет…не знал. Хачжин отворачивается, закусив губу. Они молчат так еще какое-то время, а потом дежурная медсестра сообщает, что пришел господин Хан Кьянван. Енми встает, еще раз обнимает подругу и молча выходит. В дверях она сталкивается с Кьянваном и склоняет голову в знак приветствия. Совершенно искренне. Тот отвечает ей тем же и придерживает дверь, чтобы она могла выйти. И только одна комната оставалась для нее вечно закрытой. К Бэкхену никого не пускали, о результатах операции ничего не говорили. Енми почти каждый день находила новые способы, что найти врача и поговорить с ним, но его ответы были абстрактными, а лицо ― непроницаемым, как восковая маска, и от этого ей было только страшнее. Но девушка все равно каждый вечер проводила у этой чертовой двери, которая ощущалась, как бесконечная стена, выстроенная самим временем. В один из таких темных дней, Енми сидела на скамейке у реанимации. Осенние вечера становились холоднее, и ветер злобно трепал тонкую шторку жалюзи раскрытого окна, проходясь по ее согнутым плечам. Внезапно она почувствовала на своих сомкнутых ладонях тепло. Чья-то изящная рука накрыла их в ободряющем жесте. Енми подняла голову. Лим Суен неслышно опустилась рядом с ней. Как и всегда одетая с уголочки в длинное пальто и невесомый шарфик из китайского шелка. Она могла выдать свое беспокойство только тревожным блеском в глазах, окруженным целым океаном сострадания и собственной, сходно звучащей боли. ― Госпожа Ли, Вы сделали все, что было в Ваших силах. Бэкхен это чувствует, и это даст ему силы на выздоровление. ― Сделала все, что могла? ― Енми подняла на нее светлые, отражающие высушенную кислотной неизвестностью душу. ― Это из-за меня он сейчас здесь. ― Это не Ваша вина. Тело Енми дернулось, как если бы она услышала, как внутри трещит тонкий ледяной барьер ― последнее, что защищало ее от лавины живого, обжигающего осознания. Она попыталась собрать все силы и сосредоточить их под ресницами, но предательские мокрые капли уже полосовали ее лицо, вторя ливню за окном. Она гипнотизировала желтоватую стену перед собой, потому что смотреть в эти все понимающие глаза Лим Суен было просто физически тяжело. ― Почему Вы так со мной разговариваете, когда должны ненавидеть? ― сорвалось с ее губ. ― Он ведь Вам, как сын. ― И поэтому Вы мне, как дочь. Если бы Вы ни были ему так дороги, мы сейчас не сидели бы здесь. Как дочь. Никто и никогда не называл ее так. Даже в мечтах Енми боялась это представить. А теперь женщина, чьего сына она едва ни отправила на тот свет, сидит здесь и утешает ее так просто и искренне, будто это самая естественная вещь на свете. Она задрожала еще сильнее, и когда Лим Суен притянула ее к себе, уткнулась в ее тонкое плечо с тонким ароматом парфюма, разрыдалась в голос. И то ли небеса и вправду услышали ее бесконечные, неуклюжие молитвы, или, возможно, ей наконец-то было даровано запоздалое чудо, но на следующий день Бэкхен пришел в себя. Когда Енми вошла в его палату, насквозь пропахшую хлором и антисептиком, ей пришлось схватиться за косяк, потому что задрожали колени. Бэкхен лежал на кровати весь в каких-то трубочках и проводах, и его кожа почти сливалась с продезинфицированными перчаткам медсестры, которая заканчивала делать капельницу. Молодой человек с трудом повернул голову в ее сторону. Он все еще был очень слаб и все же смотрел прямо на нее так. ― Енми. Любимая, это ты? Енми сорвалась с места и подлетела к нему. Упала на колени, прижимая к мокрому от слез лицу его ладонь. ― Ты жив…Боже, ты и вправду живой. Я…я думала, я без тебя умру. Она даже не заметила, как ее слезы стекали по его запястью, неумолимо попадая на свежий бинт. ― Тщ…тише-тише, родная, все хорошо. Я знал, что вопрос про моих бывших тебя настолько интересует, но даже не думал, что ты соберешься найти меня на том свете. ― Дурак. Она тихонько засмеялась, шмыгнув носом, и снова, очень осторожно, поцеловала его запястье. ― Они сказали, что мы успели вовремя. Если бы не госпожа Лим…я даже думать не хочу, что бы могло случиться. Бэкхен поднял вторую руку и коснулся ее волос кончиками пальцев. ― Это неважно. Ты здесь. Вот, что главное. Правда…― даже несмотря на его состояние, у Бэкхена все еще были силы на ту самую соблазнительно-хитрую улыбку. ― …боюсь, я больше не смогу ничего для тебя сыграть. Нерв поврежден слишком сильно, и его уже невозможно восстановить. А это значит, что совсем скоро ты найдешь себе нового музыканта, и больше обо мне и не вспомнишь. Да? Девушка легонько стукнула его плечо. ― Ты невозможен. Еще раз такое скажешь, и… ― И ты меня поцелуешь? Бэкхен видел, как ее гнев тонет в бескрайней нежности глаз, и его собственный страх, тщательно замаскированный шуткой, растворялся вместе с ним. ― Я сделаю все, что угодно, только больше не оставляй меня одну. Никогда-никогда. Она осторожно наклонилась к нему, касаясь его губами в теплом поцелуе, полном такой детской надежды и мольбы, что у парня чуть не разорвалось сердце. ― Не переживай. Пока сама ни захочешь, я больше никуда тебя не отпущу. Но даже тогда не обещаю.