Яблочная газировка и скейт

Лихорадка внутри выжигает красные следы на шее и щеках. Сердце сдаётся странному зуду, добавляет неловкости в итак неловкое существование парня и выбивает хрупкие рёбра своими сильными ударами. Он, пробуя, перекатывает чувства, как стеклянные шарики по полу. И ему не нравится. Ему не нравится думать, что он влюблён. Что вообще такое любовь? Может, внезапное смущение, когда тот самый человек появляется перед глазами? А может совместные прогулки до и после заката? Или же, тихое и грустное, «прости, кажется, это было ошибкой, Марк» и шум колёсиков скейта, который отдаляется с каждой секундочкой всё дальше и уносит с собой и того самого с кожей цвета имбирных пряников. Возможно, чувствовать, как за тобой следит мягкий ненавязчивый взгляд, и хотеть посмотреть в ответ? Марк смотрит в ответ, но Марк так не думает. Но Марк думает о том, что губы Донхёка классные. Что вкус у них той самой яблочной газировки, которую они пили перед этим. И что ему это совсем (не)немного нравится. Хёк избегает его уже неделю, но продолжает следить украдкой своим мягким ненавязчивым взглядом. А Марку тоскливо, не хватает прогулок, где только они вдвоём, он скучает по глупым шуточкам, своему смеху, что эти шуточки завершает, и сладкой, до тошноты, газировке. Но больше всего ему хочется увидеть чужую искреннюю улыбку. Вот с этим Марк согласен. Через ещё неделю своеобразных пряток он начинает чувствовать себя полным придурком, а ещё через одну уже не понимает собственных ценностей, что мирно проживали в его голове долгие годы, то ли с самого рождения, то ли с середины начальной школы, когда он решил стать инженером. Пока не пришла она, одна, превышающая все остальные по значимости, и сместила их с пьедестала в голове канадца. Имя её — Донхёк. Марк как белка в колесе, вполне довольная своим положением. Только вот без колеса. Оно укатилось в виде четырёх маленьких на чужой доске, унося с собой и того самого с кожей цвета имбирных пряников, все же мы помним? Приходится адаптироваться, группироваться (закругляться?) и продолжать двигаться так, разбивая локти и колени в кровь. У него не выходит. Он спотыкается о каждую неосторожную мысль о том, что между ними что-то есть, и это что-то не могло закончится вот так. Марк даже не уверен, закончилось ли оно в самом деле, потому что во взгляде Хёка он невольно видит свой в л ю б л ё н н ы й, только ещё слоем печали залитый сверху (хотя Ли может поклясться, в данный момент они у них ни капли не отличаются). Может ли это значить, что Донхёк правда-правда испытывает к нему всё то же самое? А что «то же»? Сколько бы канадец не пытался отрицать, у него было достаточно времени на обдумывание и осознание собственных чувств. Все его «хочу», «не хочу» ничего не значат перед их истинностью, он должен быть честен хотя бы с самим собой. Потому что он всё-таки окончательно и бесповоротно утонул в глупом имбирном прянике-человеке. Марк так не думает, он это знает. Знает, что его случайные «люблю, люблю, люблю» как никогда правдивы, что будь он хоть немного талантливым в плане написания поэзии, то все бесконечные признания в стихотворной форме были бы посвящены только одному единственному человеку, у которого родинки: словно солнце чихнуло, неосторожно рассыпая тёмные пятна по коже, а может, наоборот сидело, долго и кропотливо ставя точки с, одному только богу известным, смыслом. Да, да, Марк рассматривал их достаточно долго, как и кружку со Снуп Доггом, чтобы подобраться к разгадке этого самого смысла и понять, что его, чёрт возьми, попросту нет, ибо он как дурак был настолько очарован чужими родинками, что позволил им себя обмануть. То, что Донхёк отсаживается от него на последнюю парту, становится почти всеобщим удивлением и не меньше — удивлением самого Марка, но также и последней точкой до момента окончания его терпения. В первый раз вместе с ним сломался кончик грифеля карандаша, а сейчас — что-то непонятное внутри него. Сердце? Упало с высоты птичьего полёта и разбилось на миллионы не собираемых осколков. После по ним равнодушно потоптались одноклассники, засыпая своими бестактными вопросами «поссорились?». И да, и нет, и..может быть? Марка размывает по грусти, возведённой в абсолют. Парень падает на свою, без него, кровать, закрывает глаза и хочет раствориться как игривые пузырьки их яблочной газировки в воздухе. Они только недавно с шипением лопались на губах, что смело целовали его. Сейчас же это он, тот, кто лопается от обиды и целует шершавые простыни в немой истерике. Ему бы раскрасить пару сантиметров белоснежной ткани постельного белья, чтобы всё вокруг казалось чуть ярче, чем его моральное состояние. Ярче, чем Донхёк. Так ведь больше не может продолжаться. Переглядки, недосказанности, молчаливые извинения. Их рты всего лишь соприкоснулись на несколько минут, в этом нет ничего такого, даже если сам Марк придаёт этому огромное значение. Он, как не принадлежащий никому, бесцельно плетётся по улице после уроков. Ноги ведут сами, туда, куда душа дорогу забыть хотела бы. Потому что помнят, потому что следовали в этом направлении в последнее время чаще, чем домой. — Ты избегал меня несколько недель, чтобы сейчас так просто попасться? — рюкзак медленно сползает с плеча на землю, когда Марк замирает, застав Хёка на их месте. На лице последнего даже появляется тень испуга, стоит канадцу твёрдо двинуться в его сторону и неожиданно повалить на угольное покрытие площадки спиной, седлая бёдра. — Новый вид пыток? Сначала привязать к себе так, что я забуду всё, кроме твоего имени, а потом бросить? — Донхёк отрицательно мотает головой, цепляется за предплечья Ли с болью и силой. Вгоняет ногти чуть ли не под кожу, точно также, как когда-то вогнал себя. — А что? Ответь мне. Скажи, какого чёрта?! Хёк закусывает нижнюю губ и закрывает глаза, чтобы наконец позволить двум крупным солёным каплям скатиться по вискам. Марк слаб и зол, он глупо думает «так ему и надо», потому что «я плакал днями, теперь его очередь», но это лишь одна большая ложь с топливом — пузырём гнева, ведь смотреть на чужие страдания оказывается тяжело. Израненное сердце начинает в очередной раз кровить, а Донхёка хочется стиснуть в объятиях и соскочить с неприятной темы. Но нет, они не могут. Уже достаточно. — Я испугался, что ты отвергнешь меня, поэтому решил сделать это первым. И я знаю, что это было тупо, окей?! Но я..будто в прошлое вернулся, где ты только и делал, что отталкивал меня. Марк, мне жаль.. — И ты даже не попытался всё обсудить со мной? Просто убежал от своих чувств? Неужели ты думаешь, что мне было просто принять свои?! Я думал, что рушу дружбу, я думал..а потом ты целуешь меня и уходишь. Я зависимый от тебя, да мой мир вращается вокруг Донхёка, который игнорирует меня почти месяц. Всего лишь.. — Прости меня, Марк.. — парень громко всхлипывает, пытаясь закрыть лицо рукой, пока её не перехватывают. — Сдались мне твои извинения, — рычит канадец, сжимая чужое запястье, и совсем не ждёт удара в плечо. — Мне больно! — Донхёк бьёт ещё раз, заставляя отпустить себя. — А что тебе нужно?! Что?! Поиздеваться..? Так чего ты медлишь? Педик, мерзкая тварь, уродец..я столько раз это слышал, мне плевать, понятно тебе? У Марка уже не получается мыслить рационально, выходит только растеряно пялится на лицо недодруга, недопарня и кое-как держаться, чтобы не взреветь. Его просто не хотят слушать. — Ты.. — но это не значит, что он не сможет заставить. — Я люблю тебя, Хёк! Парень под ним, кажется, даже перестаёт плакать. Соображает всё также туго, но заметно быстрее, нежели несколько минут назад, обременённый пеленой истерики. Хлопает влажными ресницами, краснеет гуще и ладони сжимает сильнее. Он пытается что-то спросить, но наконец понимает. Понимает всё, словно от корки до корки вызубрил толстый том книги их истории. Задыхается. Задыхается, чтобы в мгновение остыть, сбросить с себя грузы тяжких мыслей и уверенно почти что плюнуть: — Тогда целуй крепче. Марку не нужно повторять дважды. Он стремительно наклоняется, чтобы неумело встретиться с чужими губами, испытать перекручивание органов в косичку и задрожать из-за пальцев Донхёка, скользнувших в его волосы. Ли смущается до скаканувшего под сотку пульса. Выдыхает в чужой рот что-то похожее на писк несдержанно и едва не подпрыгивает на месте, когда чувствует чужой язык на раздраконенной коже. Они отрываются друг от друга. Смотрят, и Марк еле выдерживает пытку слегка насмешливого любовного взгляда. Он краснючий и наверняка справедливо смешной, однако Хёк как истинный джентельмен сдерживает смех, лишь осторожно улыбаясь, и нарушает их уютную тишину первым: — И что, ты теперь мой, а я твой? Канадец в ответ кивает и ложится на недовольно кряхтящего Донхёка, обнимая. — Я твой, ты мой, — подтверждает. С этим заключением Марк очень согласен.