Яблочная газировка и скейт

Кто бы мог подумать, что обычный компот из яблок, смешанный со среднегазированной минералкой, окажется настолько вкусной штукой. Вот и Марк не мог, а теперь на постоянной основе прибегает к Хёку, и они вместе готовят так называемую яблочную газировку, после наполняя ей бутылки и сбегая кататься на скейтах (Хёк настоял на покупке собственного, чтобы они могли гонять вдвоём, а Марк и не пытался спорить). Его жизнь сначала переворачивается с ног на голову, а потом падает на бок, превращаясь в одну спокойную линию стабильности. На самом деле именно Донхёк перевернул её, открыв какие-то запредельные возможности для веселья и открыв Марку самого себя. Не то чтобы канадец на постоянной основе предпочитает скатываться в размышления о том, что он непозволительно поздно подружился со своим соседом по парте, но всё равно периодически ловит себя на перебирании этих назойливых около грустных мыслей, оттого старается не думать вовсе. У них ведь ещё будет достаточно времени, поделённого на двоих, как минимум потому, что руки обоих взаимно тянутся друг к другу в порыве чувств и переплетаются крепко-крепко, когда они случайно по глупости сталкиваются на досках и почти слетают с них, или потому, что во время ночёвок рядом с чужим теплом становится запредельно хорошо, словно под ласковым солнцем у шебуршащего о чём-то своём моря, или же потому, что уже лёжа в кроватях хочется говорить обо всём во Вселенной разом. В их общении нет рамок и нет осуждения. Марку вообще кажется, что если бы безграничное счастье можно было бы охарактеризовать, то это точно было бы присутствие Донхёка. Не важно где, не важно как: на уроке, в скейт-парке, в школьной подсобке, в которой они, прогуливая физру, прятались от противного старика-учителя и боялись спалиться из-за своих непрекращающихся смешков. Или лёжа на кровати лицом к лицу и близко так, что можно ощущать щекотные горячие потоки дыхания где-то в районе носа, когда Марк готов распасться на крупные мыльные пузыри и с нежностью приземлиться на участки медовой кожи Хёка, оставаясь на ней мягкими пенистыми разводами. И эти чувства он не может обозначить ни одним известным ему словом, только предполагает и пугается, но быстро смещает внимание на счастье, что наполняет его с перебором и берёт верх над всеми остальными ощущениями. Донхёк неуверенно открывает рот, словно что-то уже надумал сказать, но только задумчиво уводит взгляд к узору на стене за спиной канадца, закусывая нижнюю губу. Он выглядит безумно мило, просто существуя, что уж говорить о таких моментах, в которых он во всей красе демонстрирует свою очаровательность мимикой. — Что такое? — шёпотом, чтобы не рушить облако спокойствия, нависшее над их телами. — Просто вспомнил..ты ведь из Канады? Я однажды услышал это в разговоре. Случайно перевёл внимание с повторения стиха. — Да. Я родился в Торонто, — Марк слабо улыбается, хочет даже подловить на этом забавном оправдании, но сдерживается. — Какая она? — Хёк возвращает свой взгляд к другу, подкладывает обе ладони под щёку и готовится слушать. — Канада. — Ох, Хёк, я жил там всего до семи и мало что помню. Да и почти все мои воспоминания детства связаны с домом, нежели с чем-то за его пределами. — Хорошо, тогда расскажи о нём. Несгибаемый интерес, которому он, опять же, не может не поддаться, уже планируя развернуть как минимум душу, если не всего себя. — Наш дом всегда казался мне просто огромным. Два этажа, несколько спален, большой зал с мягким диваном и задний двор, по которому я постоянно наматывал круги со своим любимым игрушечным самолётом. У нас даже где-то фотка есть, — гордо заявляет, с приятными мурашками вслушиваясь в чужой тихий смех. — Мама очень любит всякие украшения для интерьера, потому всё заведомо должно быть обставлено статуэтками, вазами, цветами и прочими приблудами. Что тогда, что сейчас. Но в этом что-то есть. Буквально частичка её самой в этих мелочах. Моя, наверное, — в огромном количестве игрушек. Ну..когда я в них ещё играл. А сейчас..не знаю, может, в стопке дисков с играми, которая уродливо стоит возле полок под теликом, забитых ими же, так как просто места не хватает, — фыркает. — У папы — точно в его коллекции книг. Нам скоро придётся менять квартиру только для того, чтобы у него появилась отдельная комната для неё, лол. А ещё он маму поддерживает в украшательствах, поэтому я, закоренелый минималист, живу с такими людьми и страдаю, понимаешь? — Донхёк хохочет уже громче. — Мне стоит соболезновать тебе? — Марк давит смешок в кулаке и отрицательно качает головой. "Нет, тебе стоит поцеловать меня сейчас". Мысль неожиданная и невыносимо колючая. Она вбивается под ребро у сердца гвоздём и заставляет парня задержать дыхание и зависнуть на одной из родинок на Хёковской шее, что, пожалуй, можно посчитать невероятной ошибкой, ведь они, ни много ни мало, являются огромной слабостью Марка, на которую тот втихушку тратит поражающее количество времени. Всё разглядывает да разглядывает, не имея возможности сделать что-то другое. Градус в его крови поднимается до пределов измерительной шкалы и уже готов взорвать термометр, когда Донхёк по своей ужасной привычке ползёт по простыне, оказываясь даже не в миллиметре, а прижатым к другу буквально. Их носы соприкасаются, порывы дыхания сплетаются в уже ощутимый клубок жара, и канадец, вопреки перегрузкам и орущей во всю сигналке SOS в голове, не смеет закрыть глаз. — Я могу буквально слышать хаос в твоей голове. Что тебя тревожит? — ответить «ты» будет неуместно? — Глупости. — Точно такие же как те, что к тебе тянутся люди? — парень раздражённо вскидывает брови. Марк может извиниться только взглядом. — Ещё хуже. Давай спать. Всё то пугающее получается в себе задавить. Стоит просто лишнюю минутку посидеть над ненавистной химией и настолько запариться от бесконечных наименований веществ, что думать о другом банально не остаётся сил. На всю следующую неделю Марк закапывается в учёбе и односторонне сокращает их прогулки до нуля. И нет, он не игнорирует Хёка, лишь старается проводить с ним как можно меньше времени наедине, там, где парень позволяет себе чуть больше прикосновений к его телу. Каждое из них обжигает раскалённой кочергой, и Ли думает, что осуществление этих тупых мыслей на ночёвке в принципе не будет самым большим его грехом. В любом случае мнимое успокоение приходит после небольшой контрольной по истории, когда план по замучиванию себя уроками каким-то образом срабатывает. Он сам крепкой хваткой цепляется за чужое запястье и тянет по направлению к многоэтажке, в которой живёт Хёк, за скейтами (всё равно они постоянно стартуют оттуда, потому единогласно принятое решение — хранить обе доски у него — оказалось невероятно логичным). Донхёк не заваливает вопросами, и Марк за это ему благодарен. Продолжает вести его за собой и в квартире, в конечном итоге условно запирая их на кухне. — Я соскучился по твоей бурде, и мне точно требуется приличная доза глюкозы после недели адища в школе, чтобы привести мозг в чувства, поэтому давай варить. — Ты втянулся, в курсе? — Хёк беспрепятственно выбирается из захвата, сразу принимаясь выуживать все нужные ингредиенты на стол, педантично моет яблоки и ставит на плиту блестящую боками кастрюлю с водой. Этап варки никогда не занимает особо много времени, но всё равно позволяет им наговорить на тысячу тем с плюсом. Сейчас же они молчат, лишь слушая тихое бурление, разносящееся по комнате. И это неплохо, просто непривычно. Марк хочет сорваться, обнять со спины одноклассника и замереть, возможно, навечно. Но его снова накрывает страхом и виной за то, что он позволяет себе думать о таком. Это слишком. Это не для них. Такое откровение не должно мешать их дружбе. Уже на улице они неловко стопорятся у подъезда, в огромной нерешительности оба, смотря куда-то в ноги, на носки кед и кроссовок, пока Донхёк не разрушает, уже не такую как раньше, уютную, тишину: — Мы же поедем на нашу площадку? — его доска приземляется ровно над причудливой трещиной в асфальте. Канадец кивает и отталкивается от земли первым, с некоторым облегчением спустя пару секунд улавливая удвоившийся звук колёсиков. Опять словно два чужака, связанные только относительно близким расстоянием между скейтбордами, парни сжирают честные слова своей неуверенностью, изредка сталкиваясь тоскливыми взглядами. «Что между нами?» «Ты тоже это чувствуешь?» «Мы ведь уже явно не друзья, да?» И неужели Марк ошибся? Он ведь не мог как-то проколоться? Вряд ли. Тогда почему, держа свои чувства за семью замками, он сделал только хуже? — Пока ты залипал на уроки, я ходил кататься один, — честное слово, Ли почти вылетел в соседние кусты от такого наглого появления голоса Хёка в его тяжёлых размышлениях. — И выучил новый трюк. Показать? — Спрашиваешь ещё. Одноклассник показывает пальцами «окей» и тут же разгоняется, вырываясь вперёд. На пути у них небольшая лестница, и его это, кажется, ничуть не смущает, в то время как у Марка происходит короткое замыкание, из-за которого он резко тормозит, врастая в землю. Предположение о том, что Донхёк хочет сделать, вызывает у него стремительный скачок паники. Волнение завязывает с десяток узлов в животе, несвязные звуки рвутся из рта в попытках образумить, и парень уже собирается догнать и самолично остановить друга, как тот, подпрыгнув так, будто это ничего ему не стоит, попадает серединой доски прямиком на железные перила и легко проезжается по ним вниз, в конце со звучным стуком приземляясь обратно на тротуар и на мгновение пропадая из виду в перепаде высот дороги. Канадец слышит звонкое «юху!», отмирая, бросает доску и добегает до ступенек, обнаруживая чужую взлохмаченную макушку и её непострадавшего хозяина. — Твою ж..Хёк, ты..! — слова резко теряются, становятся такими отвратительно неважными, потому что Донхёк просто отбирает у них возможность на существование своей улыбкой с налётом извинений. У Марка тело само подаётся вперёд, спускается по счёту «один, два, три» по запылённым плиткам и падает в чужие объятия, вжимаясь рёбрами в рёбра. — Невероятный. И сумасшедший! А если бы не получилось? Я думал, поседею. Хёк, боже...это..это было так круто! Я, конечно, знал, что ты хорошо катаешься, но чтобы настолько. — Всё-таки ты очень нежный, — Донхёк хохочет, когда Ли смотрит на него якобы разозлённо. Что-то точно лопается в этот момент. С их лиц слетает вся весёлость, оставляя только напускное спокойствие вместо себя. Как грубый факт это сокрытие истинных эмоций застывает в воздухе, мешая в сознании кучу мыслей. Только вот в глазах напротив Марк начинает чётко видеть вполне честную опасность и что-то большее, что крупными волнами снесёт его с ног уже в следующую секунду. И он не ошибается. — Что ты думаешь о поцелуях между мальчиками? Сердце под слоями кожи, мышц и костей начинает отплясывать квикстеп. В голове же одновременно с его ускорившимся ритмом ударов возникает достаточно глупый вывод — Донхёк, кажется, мысли читает, а сейчас хочет поиздеваться над ним, да? Иначе зачем ему вообще задавать этот вопрос? — Не знаю. Ничего не думаю, а что? Марк давится собственным вдохом, когда Хёк перемещает свою руку, чтобы провести ей по его вспотевшей шее. — Просто, — переходит на шёпот, — я думаю. Я думаю, это прикольно. Марк закрывает глаза. Марк закрывает глаза, потому что губы Донхёка накрывают его губы.