Люблю тебя и весь мир

Когда я зашел в кабинет к психологу и увидел женщину, сидящую за столом, то только убедился в правильности принятого решения: я ничего ей не скажу. Вообще ничего не скажу. Буду нем как рыба. Пусть спрашивает, о чем хочет, рта не раскрою. Я знал ее. Точнее не то, чтобы был знаком лично, скорее видел несколько раз. Это была его мама. Она была очень прилично одета: в черную водолазку с тонкой серебряной цепочкой под самое горло и синие узкие брюки. Этакий идеальный психолог. Ничего не выдавало в ней ту женщину, которую я видел всего пару дней назад на салюте в честь 9 мая. Они пришли на салют все вместе. И какой нормальный подросток, спрашивается, ходит на салют с родителями? Он ходил. И стоял там рядом с этой женщиной и полноватым мужчиной, видимо, отцом. Я стоял чуть сзади и смотрел на то, как разноцветные отсветы салюта вспыхивали на его светлых волосах. На салюте эта самая женщина, хозяйка кабинета, была одета не в водолазку и классические брюки. Нет, на ней тогда были радужные штаны-алладины и широкая майка, спадавшая с одного плеча. На руке болталась целая куча браслетов-фенечек. Впрочем, фенечки и сейчас были на ней. Просто прятались под рукавом водолазки. Спросите меня, как я все это запомнил? Я просто очень внимательный. А то, что имеет отношение к нему становится для меня предметом особенно пристального внимания. Итак, его мама, оказывается, школьный психолог. Видимо, недавно устроилась. Я подождал несколько секунд, пока мне предложат сесть, но она так и не предложила. Тогда я плюхнулся без приглашения на диван и стал ждать, когда со мной заговорят. Но опять тщетно: она молчала, даже не посмотрела на меня. Я некоторое время изучал потолок, в то время, как она задумчиво смотрела в пространство, потом перевела взгляд на меня, пришлось сразу отвернуться, тогда она встала и подошла к столику в углу кабинета и завозилась там с посудой, видимо наливала чай. Через несколько минут она поставила на столик рядом со мной дымящуюся чашку с растворимым кофе, рядом положила конфетку. — Не пью растворимый кофе, — нарушил я тишину, хотя точно не собирался этого делать. — Не пей, — она пожала плечами и ушла обратно к себе за стол. По стеклу за ее спиной ползала муха. Тишина напряженно звенела. Она помешала напиток в своей чашке, и моих ноздрей достиг запах мяты. Конечно, себе-то не растворимый кофе заварила. Вообще-то я бы тоже не отказался от мятного чая, но говорить ей об этом не собирался. Прошло еще несколько минут гнетущего молчания. Впрочем, таковым оно возможно было только для меня. Она спокойно попивала чай и перебирала какие-то бумаги. — Разве мы не будем разговаривать? – наконец не выдержал я. — А ты хочешь поговорить? – скептически спросила она. — Ну… Просто обычно психологи со мной разговаривали. — И как, успешно? — Об этом не мне судить, — я пожал плечами. — Интересно, а кому же тогда? — В смысле кому? Это же вы профессионалы. Вам должно быть видней, успешно проходит мое лечение или нет. — Во-первых, лечить тебя никто не собирается. Ты здоров. А во-вторых, после похода к психологу тебе должно стать легче. Тебе становилось легче? — Мне должно стать легче? – я засмеялся. – Не смешите меня. После похода к психологу моим учителям должно стать легче. Разве не в этом смысл работы школьного психолога? — Очень странные у тебя представления. Ты не будешь против, если я сяду поближе? – она кивнула на другой край дивана. — Ну если вы не будете меня домогаться, — сострил я. — Это твои эротические фантазии? – спросила она и пересела на край дивана, а заодно принесла с собой чашку в которой плавали крупные листья мяты. Знала бы она о моих эротических фантазиях… в них ее сын стоял передо мной на коленях, ну вы поняли, а я сам пропускал между пальцами его длинные светлые волосы. — Нет, — покачал я наконец головой и посмотрел на нее с вызовом, — меня не возбуждают женщины. Надо отдать ей должное ни тени удивления не проскользнуло по ее лицу: — Сочувствую, — сказала она. — Думаете я урод?! – мгновенно закипел я. Она покачала головой: — В нашей стране быть геем сложно. — Что? – не поверил я своим ушам. Она сочувствовала мне, потому что быть геем в нашей стране сложно? — Ну да. У нас тут не Европа. А ты прямо открытый гей? Твои одноклассники знают? — Нет конечно! — А родители? — С ума сошли? Как я расскажу такое? — Ну мне-то рассказал. — Вы другое. — Почему? — Я всегда могу потом сказать, что соврал. К тому же, я просто хотел спровоцировать вас. — Понятно. — А если бы ваш сын сказал, что гей, вы бы так же спокойно отреагировали? — решил я устроить еще одну провокацию. — Это личный выбор человека, кем быть, особенно если это не нарушает Уголовный кодекс. Но вообще, я бы, конечно, расстроилась. Думаю, что большинство женщин все же хотело бы понянчить внуков. Во всяком случае я из их числа. Только все это не значит, что я стала бы любить его меньше. — Вы говорите так, потому что никогда не сталкивались с такой ситуацией. Это просто ответ, который мне бы хотелось услышать. — Можешь думать как хочешь, кто я такая, чтобы тебя переубеждать. Но вообще я говорю правду, так как привыкла строить отношения с другими людьми на основе искренности и доверия. — Вы предлагаете мне довериться вам? — В общем - да. Я доверяю тебе, а ты – мне. Взять и довериться другому человеку? Да ну не смешите меня. Едва ли. Я качнул головой. Это не укрылось от ее внимательного взгляда: — Я знаю, что мы только познакомились, но моя профессия накладывает на меня некоторые обязательства. Одно из них – никому не говорить, о чем мы с тобой разговариваем. Не волнуйся, никто завтра с утра не станет обсуждать твою ориентацию. Ну во всяком случае, если вдруг такое случиться, то узнают они об этом не от меня. Гарантирую. Она посмотрела мне в глаза. И я вдруг на миг почувствовал себя в безопасности. То есть не то, чтобы прямо в безопасности, конечно, но это было что-то очень приятное и давно забытое. Теперь было понятно, почему он ходил на салют с родителями. Видимо и правда бывают у людей родители, с которыми чувствуешь себя в безопасности. В следующий раз я попал в ее кабинет буквально через три дня, причем вместе с ним. Это было после эпичной драки. Вообще-то он должен был отвести меня в медпункт, потому что под глазом у меня расплывался синяк, а из уголка рта сочилась кровь, но я молча свернул в кабинет психолога, не дойдя три двери до медпункта. Конечно, она могла бы быть занята, но мне повезло. В воздухе снова витал аромат свежей мяты, а сама госпожа психолог, одетая в узкий коричневый сарафан поверх белой блузки, хохотала над чем-то, уставившись в телефон. Чашка с дымящимся отваром мяты стояла рядом. — Эй, мы же к медсестре идем, — возмутился он, заходя вслед за мной. – Привет, мам. — Привет, — она обвела нас взглядом. – Что случилось? — Моя сестра – сука, — выплюнул я. — Это она избила тебя? Боксом что ли занимается? – спросила его мама, вставая со своего места и подходя к нам. — Нет, конечно, — встрял он. — Сеньчик, подожди. Я не тебя спрашиваю. Позволь, Максим сам расскажет. — Сеньчик? – не смог удержаться я. Это же надо так Арсения сократить! Вот умора. Теперь только так и буду его называть. — Убью… — тихо сказал Арсений. — Так, Максим, садись. Я схожу за медсестрой. И она ушла прежде, чем я успел возразить. Арсений сел рядом со мной на диван и осторожно дотронулся до моей разбитой губы: — Больно? — А ты как думаешь? – зашипел я, но не отстранился. Он никогда раньше не трогал меня. – Слушай, а как твою маму зовут? — Ты к ней ходишь и не знаешь? — Да я у нее до этого один раз всего был. И как-то так получилось, что я не спросил, а она не сказала. — Алиса. — А отчество? — Без отчества. — Как так? — Она не любит, когда ее по отчеству называют. — Да ну, ты прикалываешься. — Да правда, — Арсений помотал головой и случайно задел своей коленкой мою. Мама Арсения была права: мне оставалось только посочувствовать. Быть геем в нашей стране ох, как не просто. Так всю жизнь видимо и придется украдкой ловить чужие желанные прикосновения. Я прикрыл глаза и, сделав вид, что мне жутко больно, откинулся на спинку дивана. Было паршиво. Да и лицо действительно болело. Нашу недолгую близость нарушила вернувшаяся мама Арсения: — Медсестры нет. Не знаю, куда ушла. Давай обработаю тебе ссадины. Максим, пересядь, пожалуйста, к окну. Там светлее. Я сел в ее кресло и повернулся к окну, как она и просила. — Так что случилось? – спросила Алиса, открывая бутылочку с перекисью водорода. — Моя сестра засунула мне в сумку томик яойной манги. И он выпал на пол в середине класса. Все увидели. Я старался быть максимально кратким. Но Арсений решил уточнить: — Конечно над ним стали стебаться. А этот дебилушка, — он кивнул в мою сторону, — драться полез. — Арсений, давай, иди на урок. Мы сами справимся тут. — О! Ну мам, — заныл он. На миг я подумал, что Арсений беспокоится обо мне, но скорей всего ему просто не хотелось возвращаться на физику. Учительница была старой маразматичкой, так что я мог его понять. — Давай-давай, — поторопила она. – Тебе бы вряд ли хотелось, чтобы кто-то смотрел, как ты шипишь, пока тебе обрабатывают ссадины. — Ладно, — проворчал Арсений и ушел на урок. Она приложила к уголку моего рта ватку, смоченную перекисью водорода, и я, как она и предполагала, непроизвольно зашипел. Впрочем, в одном мама Арсения ошиблась. Я был бы совсем не против, если бы ее сын остался и пожалел меня. Видимо мне придется скрывать свои желания всю жизнь… — А вы точно психолог? – спросил я и отхлебнул из чашки мятного чая. Сегодня мама Арсения спросила меня буду ли я кофе или чай, поэтому я смог выбрать. Но больше она ни о чем не спросила. Молча поставила передо мной чашку и углубилась в бумаги. — Могу диплом показать, — ответила она, не отрываясь от своих документов. – Да и, сам посуди, вряд ли бы меня взяли на эту должность без соответствующей квалификации. И снова настала тишина, прерывающаяся только шелестом бумаг у не в руках. Я отхлебнул из чашки. Ситуация бесила меня. Было непонятно, зачем вообще мне ходить к ней. Ну то есть лучше конечно потусить здесь, чем выслушивать нотации директора, но что Алиса за психолог такой? — Разве мне не нужно проходить какие-нибудь там, я не знаю, тесты? — Хочешь пройти тест? – она наконец перестала изучать свои бумаги и посмотрела на меня. — Не то чтобы. — Зачем тогда спрашиваешь? — Ну… просто обычно психологи сразу начинали меня тестировать… — И что, тебе это помогло? Ну вот опять… она снова говорит, что происходящее должно мне помогать. — Ну вы же должны как-то со мной работать. — А я работаю. — Каким это образом? Занимаясь своими бумажками в то время, как должны заниматься со мной? — А это такая хитрость с моей стороны, — внезапно призналась она. — В чем ее смысл? — В том, что ты сам начал разговаривать со мной. Так что шалость удалась, — и она подмигнула мне. – К тому же, я наблюдаю за тобой. Это дает мне очень много информации, гораздо больше, чем тесты. — Хотите сказать, что знаете что-то обо мне? — Я знаю, что ты гей, — припечатала она. – Да-да, ты сам мне об этом сказал. А как насчет такого: ты левша, твой любимый цвет серый, любишь сладкое, у тебя неполная семья, сложные отношения с младшей сестрой, ты часто теряешься, в смысле плохо ориентируешься на незнакомой местности, ты очень одинок и не уверен в себе. На обед сегодня ты ел макароны с сыром. Продолжать? — Вы что следите что ли за мной? — Не специально, но когда вижу тебя, наблюдаю. Например, я видела тебя сорок минут назад в столовой. — Зачем? — Разве это не очевидно. Я хочу узнать тебя получше. — Зачем вам это? — Пусть эта фраза немного банальна в устах психолога, но я хочу тебе помочь. — В чем вы хотите мне помочь? — Стать немного счастливее. Внезапно на меня свалилось счастье. Мы шли домой вместе с Арсением. Раньше он никогда не обращал на меня внимание, но теперь вдруг стал. Может его мама как-то поспособствовала этому, чтобы мне не было очень уж одиноко. С другой стороны, эта идея казалась дикой. Какая нормальная мать толкнет своего сына на общение с геем? Впрочем, может Алиса была не очень нормальная… В любом случае, мы шли домой вместе. Я знал, что в конце улицы Арсений свернет направо к себе во двор, а до моего дома останется еще полквартала. Но улица была достаточно длинной, чтобы семь минут идти рядом. Только я не знал, о чем заговорить. А Арсений втыкал в телефон прямо на ходу. — Ну у тебя и мама, — ляпнул я первое, что пришло в голову, лишь бы поговорить с ним. — А что с ней? – он быстро глянул на меня, а потом уткнулся обратно в телефон. — Она просто Шерлок Холмс какой-то. — В смысле? – на сей раз Арсений даже не стал отрываться от экрана. — Ну… — я замялся. Пауза затянулась, и он наконец посмотрел на меня. — Она очень наблюдательна, — наконец подобрал я слова. — Да уж, блин, — Арсений рассержено смахнул с глаз длинную прядь. – Вообще ничего не скроешь. Она у меня ходячий детектор лжи. Слушай, а ты в "Каэску" играешь? — Ну, бывает. — Хочешь пойти поиграть ко мне? Я думал над ответом не больше секунды: — Давай. Может я и правда смогу однажды стать немного счастливее? И мы подружились. Выпускной класс стал самым счастливым временем в моей не очень еще долгой жизни. Я ходил к Алисе. Я подружился с Арсением. Он не шарахался от меня, как от прокаженного. Хотя, скорей всего, просто не знал о моей ориентации. Его мама вряд ли сказала ему, а сам бы он не догадался. И все-таки в последнее время о гомосексуализме говорили слишком много. После той истории с мангой, у девчонок как будто отказали тормоза: они шипперили меня то с одним, то со вторым, им было весело. А я привык. Алиса немного помогла мне в этом. Самое смешное, что с Арсением меня не шипперили ни разу. Мы смеялись над всем этим дурдомиком вместе. Он даже как-то пошутил, что скоро девчонки будут говорить, что дружба между мужчинами невозможна, что она рано или поздно всегда перетекает в… ну вы поняли. Конечно для меня эта шутка носила чуть горьковатый характер, но в любом случае, это было действительно смешно. А дружить с Арсением оказалось здорово. Ходить к Алисе иногда было больно. Но я почему-то ходил, не пропуская ни одного раза. Мы начали доверять друг другу. Я говорю именно «мы», а не «я», потому что с ее стороны тоже чувствовалось доверие. Я почувствовал его впервые в тот раз, когда мы говорили о грехе. Алиса принесла мне свечку: — Держи, это тебе. Зажги ее у себя в комнате. Я покачал головой: — Мне такое нельзя. — У тебя что аллергия на воск? — Не-а, конечно нет. — А почему тогда нельзя? — Она же из церкви. — Ну вообще-то нет. В церкви свечи очень дорогие, а я жгу их дома пачками, поэтому и купила на рынке оптом. Люблю их запах, — она протянула мне свечку, но я покачал головой: — Но это церковная свеча. В том смысле, что она предназначена для церкви, — продолжал настаивать я. — Ну да. И что? — Раз она церковная, значит мне нельзя ее жечь. Это же очевидно. Да и не нужна мне вся эта церковная хрень. — Я правда не понимаю, почему тебе нельзя ее жечь, — Алиса пожала плечами. — Я гей, — пришлось напомнить мне. – Это как вам, женщинам, ходить в церковь с месячными. — Я хожу в церковь с месячными, — эта женщина в очередной раз удивила меня. – Я даже одну статью религиозную не так давно прочитала, ее какая-то продвинутая монахиня написала. Она целое исследование провела на эту тему. В общем, современная церковь пришла к выводу, что женщинам ходить в церковь можно в любой день, когда ей это нужно. Ну так что? – Алиса снова протянула мне свечу. Уж не знаю, претворялась она, что не понимает или правда не связывала эти вещи. Но в общем, она своего добилась. Я снова признал это как поражение. Как что-то греховное: — Это же грех, — повторил я свою мысль вслух. Она задумалась, при этом закрыла глаза и заулыбалась. И это была такая хорошая улыбка, что мне захотелось ударить ее. А может это захотелось не мне, а кому-то будто бы чужому внутри меня. — Я бы хотела кое-что рассказать тебе. Про грех. Рассказать про грех вообще, без привязки к твоей ориентации. Хочешь узнать об этом? — Хочу, — ответил я, подумав. Мне нравилось, как Алиса спрашивала меня, хочу ли я чего-то или нет. Они были похожи с Арсением. Он тоже все время меня о чем-то спрашивал. Будто им есть дело до моего мнения, будто оно важно. — Самое главное, что нужно знать о грехе, это то, что ты не можешь его сделать. Алиса замолчала, подбирая слова. Я не стал ничего спрашивать. Было очевидно, что она продолжит. — Грех не принадлежит тебе. Он принадлежит… ну тому, с кем ты точно не хочешь иметь дело. Я для себя называю его Враг. Но это просто условное название. — Вы говорите про Дьявола? — Я не называю его дьяволом. Но если хочешь, можно назвать и так. Тут важно другое: грех может делать только враг. А враг это не ты. Значит лично ты никаких грехов никогда не делаешь. — Откуда вы знаете? — Что именно? Про врага или про то, что ты никогда не грешишь? —уточнила она и, не дожидаясь ответа, продолжила, — Это очень просто... ты враг самому себе? — Ну не знаю… иногда мне кажется, что всякое бывает. — ОК. Давай по-другому. Ты хочешь, чтобы тебе было плохо? Подумай над ответом, а то к психиатру отправлю, - сказала она, сделала серьезные глаза, а потом рассмеялась. — Я хочу, чтобы мне было хорошо, — твердо ответил я. — ОК, — снова повторила она и улыбнулась. – Мне нравится. Так вот, ты хочешь, чтобы тебе было хорошо. Запомним это. Ты сам это сказал. Но тебе ведь не всегда хорошо? — Ну нет, конечно. — Значит есть кто-то, кто делает тебе плохо, кто хочет, чтобы тебе было плохо. И это не ты, потому что ты, вспомни, несколько секунд назад сказал, что хочешь, чтобы тебе было хорошо. Логично? — Даже не знаю… если это и логично, то это какая-то безумная логика. Я никогда не слышал ничего более безумного. — Понимаю, тебе нужно время переварить. А когда ты переваришь, то сможешь сам определять, что для тебя есть грех. Это очень просто: все, что делает тебя несчастным, пугает тебя и заставляет страдать – есть грех. Есть чужое, оно принадлежит врагу, потому что мы помним, что ты хочешь быть счастливым, а не несчастным. Враг хочет сделать тебя несчастным. Теперь ты знаешь об этом. И теперь ты можешь сделать первый осознанный в своей жизни выбор: продолжать позволять Врагу делать тебя несчастным, грешить тобой или признать его существование, начать видеть его действия и перестать признавать их своими. — Вы сумасшедшая, — сказал я. И вдруг увидел, что это сказал не я. И Алиса тоже увидела, что я это увидел. И заулыбалась многозначительно. Теперь вы понимаете, что я имел в виду, когда говорил, что она тоже начала мне доверять? Ведь первому попавшемуся человеку такое точно не расскажешь. — Ты что-нибудь знаешь про Врага? – спросил я Арсения, больше мне в любом случае говорить об этом было не с кем. — Думаю, что надо идти на «А», — ответил он мне. Мы играли в Каэску. Человечек на его экране завернул за угол с большой буквой «А» на стене. Я повернулся к здоровому телеку, висящему на стене, на котором отображался мой человечек и тоже пошел на «А». — Я не про это. Про другого Врага, который внутри меня, но не я. — А, понял, мама тебе наплела своей дичи. Красный, давай сюда, — завопил он в микрофон. И до конца катки мы к этому вопросу не возвращались. А потом Арсений сам заговорил об этом, чем удивил меня. — Моя мама слегка сумасшедшая. Повернута на своем буддизме. — Ни о каком буддизме она со мной не говорила. Даже говорила, что в церковь ходит. — Да это я просто так для себя называю. Значит она тебе тоже про Пробуждение затирала? — Нет, ничего такого. Она мне про Врага говорила. И про грех. Что грех принадлежит не мне, а Врагу. И что делаю его не я. — Вот, это оно. Мне она тоже такое всякое рассказывает. Но я уже привык. И пропускаю эту дичь мимо ушей. Ты тоже можешь так делать. — Ты всегда пропускаешь мимо ушей? — Ну да. — То, что она говорит – это что-то просто… не знаю, как сказать. Я никогда такого не слышал, это сбивает с толку. Но мне нравится то, что она говорит. — Отлично, раз нравится. Если тебе нравится, то тогда все в порядке. И он улыбнулся очень похоже на то, как улыбалась его мама. Дичь, ага, как же. Все мимо ушей пропускаешь, ага, как же. Так я тебе и поверил.