Погань

«Брате? Брате!» Он поднял голову от Писания и взглянул на вбежавшего капитана Гонзо. Лицо старого солдата не выражало никаких эмоций, и только крупные капли пота говорили то ли о волнении, то ли о грешном пристрастии к винопитию. «Капитан, я уже знаю о смерти Отца Мартина. Кроме того, мною сразу же были приняты надлежащие меры по…» «Брате Тома́с, орчьё взяло Альсент!» Тома́с не сразу понял смысл слов потного рыбоглазого офицера. Забрав прежде всю братию, сегодняшним утром тиф покончил с Отцом Мартином. Грехи человеческие обрекают на себя гнев Господень, и болезнью разит он грешников своих, но такое просто не могло… «Орочьё… Альсент?..» «Так точно.» — Тома́с наконец разглядел в бессмысленных чертах лица капитана вызов, к которому был не готов — «Вы осознаете, что по гибели Брата Мартина, командование принимаете Вы. По указу его Величества…» «Да-да, я знаю про указ…» Тома́с прекрасно знал, что по императорскому указу именно ему предстоит взять на себя командование ротой. В замешательстве он провел по остриженному затылку. Уже утром он вступил в сан диакона. Но, с трудом представляя приказы, которые ему предстояло отдавать, Тома́с не мог и помыслить о таком происшествии… Погань взяла Альсент, одну из ключевых точек северного участка фронта. Располагавшийся там форт был несравненно лучше того перевалочного пункта, где сейчас стояла рота Тома́са. Добрая половина войск уже была переброшена туда… и теперь город взят? «.Капитан?» «Так точно!» «Сколько войск?.. бойцов, сколько их осталось?..» «Около трех сотен». «Отлично. Стройте их. Я приду через… скоро». «Слушаюсь!» Капитан прытко развернулся на каблуке и уже не так прытко двинулся к выходу из-под навеса. «И да, ” — добавил Тома́с — «Теперь это Отец Тома́с, зовите меня так». «Слушаюсь!» — и, пригнувшись, капитан Гонзо покинул шатер святой братии. Тома́с оглянул спальные мешки, пустующие уже неделю, перекрестился и прошептал «За упокой». Затем он вышел с другой стороны шатра и, спустившись по обросшим мхом влажным камням к ручью, залез в небольшую полость в скалистом берегу. Посреди пещеры на коленях стоял дряхлый старец в черном сукне. Грязными пальцами он перебирал четки, сложив руки в молитве. Тома́с поразился тому, как луч света божьего освещал блаженное, любимое лицо. Откашлявшись, он начал: «Отче Илиан! Прости, что вот так, внезапно вошед, прервал тебя в час молитвы, но случилась новая беда! Враг захватил Альсент, может, все люди наши там биты. Я прошу твоего благословения и совета, ибо неведомо мне, что делать с напастью. Батюшка Илиан, идти ли нам на Альсент или укрепляться на месте, но в бегство обратиться никак нельзя…» Старец Илиан, духовный отец Тома́са, прокряхтел и медленно встал. Как только он привел в движение свои члены, ореол божественности спал с него, но Тома́с старался видеть в том свою прелесть — прелесть плотской простоты вкупе с величием духа. Отец Илиан протянул Тома́су черную многохвостую плеть, и улыбка блеснула на его дряхлом лице: «Молись, дитя мое, молись о спасении души, умертви плоть свою. Смерть плоти да будет первым шагом. После ты примешь мудрое решение. А ныне присоединись ко мне в сем деянии, дитя мое…» Тысячи сомнений и возражений были отброшены. Тома́с принял из рук старца плеть, сбросил с плеч монашеское одеяние и набрал полную грудь воздуха, сгущенного благовониями.

***

Темная хвоя шуршала над головами марширующих, и холодные ручьи бежали под грунтом, по которому шла колонна. Северное лето выдалось в этот раз хмурым, и мелкий дождь моросил по броне там, где хвойный потолок иногда разрывался, демонстрируя серое небо. Тома́с знал, что капитан Гонзо не одобрял его решение пойти на Альсент. Это стало очевидным уже при оглашении приказа — ведь всегда нечитаемое лицо тогда нахмурилось и сжало губы. Разглядывая мерно покачивающиеся лошадиные уши, Тома́с уже думал, что в случае если Альсентский Форт окажется занят неприятелем, он прикажет развернуть войска — но эти мысли были быстро откинуты. Превыше мнения капитана для Тома́са была воля Господня и совет духовного отца. «Капитан!.. то есть, Команди-ир!» Тома́с обернулся на звонкий молодой голос солдата. Скрытая под броней и липкая от крови и пота рубаха причиняла ему боль при каждом движении. Прежде, чем он успел что-либо сказать, однако, в ответ возгласу раздался голос капитана Гонзо, необычайно звучный: «В чем дело, солдат? Говори как есть и не дергай без поводу!» Тома́с подумал было, что надо остановить капитана, явно присвающего командирскую власть себе, но самобичевание ввело его в такую усталость, что он вряд ли смог бы произнести хоть что-то, если бы попытался. Лицо кричавшего солдата мелькало где-то между людских плеч и голов, и отец Илиан медленно ехал за Тома́сом верхом на ослике. «Э-э… сзади докладывают о непонятном шуме, капитан! Просят остановиться и дать развед…» Голос внезапно прервался. Резко, волной поднялся переполох, и одновременно раздалось несколько неразборчивых возгласов. Конь Тома́са как-то странно покачнулся под ним, и всё ещё глядя на происходящую неразбериху за собой, он протянул руку, чтобы похлопать жеребца по шее. Пальцы уперлись во что-то твердое. Тома́с обернулся и увидел, что толстое древко стрелы входит в шею его коня, и окровавленный наконечник выступает с другой стороны. Он почувствовал, что падает, и попытался соскочить на лету. Удар головой обо что-то твердое выбил его из сознания, и он очнулся, не зная, сколько времени прошло с момента его падения. Обстановка вокруг уже успела кардинально перемениться. Его конь лежал мертвым в черной грязи, смешавшейся с кровью. Крики доносились со всех сторон. Голова раскалывалась, и Тома́су потребовалось ещё несколько мгновений, чтобы встать. «Бей Орочьё!» — крик справа, такой же слева… в кокофонии голосов теперь были слышны и другие тона. Низкие, сиплые вопли орков. Тома́су было легко их узнать. Ему приходилось сражаться с орками, и ему приходилось убивать — но не орка, никогда прежде, только человека, неверного приверженца поганства. Сегодня и есть тот день, когда ему предстоит это исправить! Брошенное копье лежало рядом, на земле, и вся боль утреннего самобичевания была забыта. Он легко нашел цель. Высокая фигура с красной кожей, отслаивающейся, как перхоть. Не огромный великан, но паукообразный урод, исчадие ада о четырех руках, с вытянутой мордой ни то звериного, ни то человеческого образа. Монстр натягивал длинный лук, столь длинный, что ни одному человеку не удалось бы выстрелить из него. Со злым звоном он выпустил стрелу, годящуюся человеку в дрот, куда-то в глубь леса, промеж деревьев, и вторая пара рук потянулось за следующей в колчан, висящий у него на бедре. Поднятое из грязи копье Тома́с воткнул демону промеж лопаток. Существо дернулось, вырвав древко из рук Тома́са, и, бездыханное, упало на бок. Черная кровь струилась из его раны. Зловещий свист разорвал воздух. Это было второе существо. Оно кричало, казалось, проклятия на своем языке, и смотрело прямо на Тома́са. Он почувствовал, казалось, то божественное сияние, которое озаряло его всего несколько секунд назад, но сейчас он чувствовал что-то другое — страх. Согнувшись, перед ним стояло исчадие ада — человеческие формы в его строении были вытянуты и изогнуты. Ужасное рыло орка, казалось, было сотворено насильно — словно лицо было чуть вытянуто, чтобы достичь подобия собаки, нос вздернут, и клыкастая пасть рычала на Тома́са. И наиболее неестественно, наиболее ужасно выглядела вторая пара рук, торчащая, как пара крыл, из-за плеч существа. Черные зрачки его красных глаз ненавистно смотрели на жертву, которой и только которой сейчас чувствал себя Тома́с. «Господи, сохрани и помилуй души наши во имя…» Но он не успел дочитать молитву. Со свистом, стрела вонзилась в плечо монстра, и зрительный контакт моментально прервался. Столь и ясная реальность внезапно растворилась, и Тома́с обнаружил себя окруженным непроницаемой дебрью. Мельтяшащие тени, шершавые стволы деревьев и хаос криков заменили собой всё бытие. Тома́с почувствовал удар в край груди, и, взглянув вниз, увидел стрелу, не орочью, но обыкновенную, торчащую из его тканого доспеха. Не чувствуя боли, он подчинился порыву, подкосившему его ноги, и вновь упал на землю. В глаза ему смотрел труп Гонзо, лежащий подле него, и лицо капитана не выражало совершенно никаких эмоций.

***

Лишь стоило Тома́су приподняться с земли, как кто-то схватил его за волосы и насильно поднял за них. Из его груди неподвольно рвался крик боли, пока орк тащил его к другим захваченным. Стоя на коленях и полулежа в грязи, они были окружены высокими красными фигурами, чьи гляза блестели как угли в лесном полумраке. «Ада, исчадия ада, исчадия…» губами шептал Тома́с, желая взвопить, но не справляясь издать даже хрип. Бормотание, рычание и хрюканье орков сводило его с ума, вгоняло его в наисильнейший ужас… «КТО ВОЖАК?» Сиплый, грудной крик моментально остановил бормотание и переговоры. Белый орк, белый как мел, сжимающий лук, длинный как лодка, ворвался в круг. Остановившись и взглянув на пленников, он расхохотался своим странным, мальчишеским и мужским одновременно голосом. Тома́с никогда не слышал такого голоса прежде. «Сатана, это голос сатаны…» — казалось ему. «Кто вожак, слышите, что говорю?!» Не говорить… ничего не говорить, только молиться… Тома́с знал, что будет, если кто-то скажет, что он вожак. Он слышал, что орки отрезают командирам уши, четвертуют, насилуют кольями… «Кто убил?! Кто убил, слышишь?!» — орал белый монстр, скача вокруг пленников. Внезапно, чудовище остановилось. По-человечески присев на корточки, оно взглянуло в напуганные лица заложников, и его глаза остановились на Тома́се. Внутри всё сжалось, и вновь реальность стала прозрачной и четкой. Красные, или рыжие, или ржавые глаза орка, крупные и яркие, смотрели на Тома́са. Вытянутое рыло, или морда, или даже лицо не скалилось, но улыбалось. Шумно выдохнув, орк выпрямился сидя, раскинул, потягиваясь, свои конечности, или руки, и были видны мышцы на его животе и плечах… и были видны белые, меловые груди, обнаженные и раскачивающиеся с каждым движением. И видно было, что краска была помазана поверх их сосцов, которые выглядели настолько человеческими, что это вызвало у Тома́са ужас и стыд, и он опустил свой взгляд. «О-о, демон! Изыди! Проклинает Господь само существование твое, и род твой бесовской!» Знакомый старческий голос кричал на пределе своих возможностей. Илиан вскочил и одиноко восстал против белой орчихи. Испачканные в грязи красные четки свисали с одной из его ладоней, вторая рука была обращена к хмурому, моросящему небу. «Господи, сохрани и помилуй души наши во имя Радости небесной…» — начал старец молитву, и Тома́с услышал, как за его спиной те же слова произносят пленники. «Ты вожак.» — раздаля сиплый шепот орчихи. Она встала и отбросила лук в грязь. Её когтистые пальцы играли, мышцы её ног шевелились под боевой белой краской. Раздался рев толпы чудовищ, адский лай и вой. Белый монстр одним движением подкосил ноги старику, и, набросившись на святого отца, расколол его череп одним пружинистым ударом своей длинной конечности. Бой был закончен в ту же минуту, но чудовище било раз за разом, как гибким хлыстом, и каждый глухой удар поднимал в воздух брызги крови и грязи.