tea.

Раскинувшись поперек кровати, Сяо Чжань задумчиво смотрел на полотна собственных картин, стоящие у стен. Ровно двадцать две картины. Ещё с месяц назад они казались ему самым ценным, что есть в его жизни, некоторые из них все ещё были ценными. Они хранили в себе память о его жизни, самые тяжёлые и самые счастливые воспоминания, частички его души, как бы глупо это ни звучало. Картины помнили и о «том мужчине», помнили даже лучше самого Сяо Чжаня, не уставая напоминать ему, вот только сам Сяо Чжань устал помнить. Вчера прошел месяц с того дня, как Ибо увел его из кафе. Месяц его новой жизни, счастливой жизни. Может, сейчас он не ощущает этого в полной мере, но, зная, что с ним могло бы быть, останься он один, Сяо Чжань благодарен судьбе, что подарила ему второй шанс в лице Ибо. Этого, казалось, было достаточно для того, чтобы попытаться начать все с начала. Ибо привлекает странный шум, исходящий из комнаты омеги, и он робко стучит, не рискуя входить без разрешения. За прошедший месяц он и не был в чужой комнате ни разу, потому что там личное пространство Сяо Чжаня и, что более важно, потому что он омега. Комната за все это время буквально наполнилась его запахом, давая распробовать всю чайную терпкость и фруктовую сладость, и Ибо до глупого чувствовал себя слишком волнительно. — Заходи, — омега кричит из глубины комнаты, а шорох, который привлек альфу, затихает. Комната похожа на побоище. Сладко пахнущее побоище, если быть честным. Идеально красная кровать была разворочена, а одеяло — придавлено одной из картин, такой же идеально красной, наполненной цветами мака. Сяо Чжань казался таким же взъерошенным и будто слегка уставшим, а стоит заметить, что картины были расставлены по всей комнате, занимая все поверхности, можно было понять, что причина шума — внезапная перестановка. — Почему ты не попросил помочь? — Ибо хмурится, потому что помнит — некоторые из картин до черта тяжёлые, он сам с трудом перетащил их в чужую комнату и не хотел бы, чтобы омега таскал такие вещи. — Все в порядке, самые тяжёлые я не трогал, — Сяо Чжань улыбается, будто это должно как-то утешить, вот только нет. — Не важно, они все нелёгкие, это вредно для твоего здоровья, — Ибо кажется слишком возмущенным, но суть его слов — забота, и это слегка смущает омегу. — Прости, — он и сам не знает, зачем извиняется, но ничего лучше придумать не может, надеясь, что его смущение скроют и без того покрасневшие от нагрузки щеки. — Просто я подумал о том, что ты говорил. Омега не добавляет конкретики, а Ибо вспоминает все, что когда-либо говорил ему касательно картин. Такого было не слишком много, чаще всего просто комплименты, которые он без зазрения совести называл честной и непредвзятой оценкой, но Сяо Чжань давно раскусил его, зная, что все картины, которые понравились Ибо, он повесил на стены квартиры. — Я хочу показать свои работы миру, — он упрощает задачу, видя тяжёлый мыслительный процесс на чужом лице. Такое Ибо тоже говорил в первый день после их переезда. Тогда же он выложил в соцсети фото одной из картин, той самой, которую повесил напротив своей кровати, как и обещал. Просыпаться, глядя на нее, в самом деле было приятно, как и разглядывать в моменты бессонницы, находя все новые и новые детали. Прошел месяц, но комментарии под этим фото появляются до сих пор, фанаты все еще ждут, что он покажет им профиль художника, кто-то строит теории о природе появления картины, кто-то даже пытается угадать их автора среди известных художников и артеров, но все — мимо. Сяо Чжань не публиковал свои картины, работая буквально «в стол» — для себя и собственного удовольствия. — Только показать? — уже даже это звучит хорошей идеей. Один маленький шаг к новой жизни, в которой любимое занятие будет приносить не только удовольствие, но и какую-то финансовую стабильность — это было бы очень неплохо. Ибо хочет, чтобы было именно так. — На самом деле от некоторых из них я хочу избавиться, — омега отводит взгляд, рассматривая каждую из картин, стоящих у стены. — Это, наверное, чертовски глупо — ты привез их сюда через полмира, чтобы я пришел к выводу, что они мне не нужны. Он улыбается, но улыбка эта неловкая, будто виноватая, и он в самом деле чувствует себя виноватым. Он держался за них, буквально заставил Ибо потратить целое состояние на их перевозку, чтобы в итоге отказаться от них, потому что они напоминают ему о прошлом, которое он не хочет помнить. Это кажется нечестным. — Я думаю, это хорошо, — тот лишь пожимает плечами, глядя на ситуацию, кажется, с совершенно другой стороны, нежели омега. — Они были важны для тебя в тот момент жизни, но сейчас все изменилось — твоя жизнь и ты сам. Тебе нужно было время, чтобы осознать это и почувствовать, что ты готов отпустить их и заполнить это место чем-то новым. Разве это не круто? Он задает вопрос, но в ответ слышит только тишину, что заставляет поднять взгляд на Сяо Чжаня. Тот кажется смущенным и взволнованным, будто Ибо сказал что-то не так, но его слова казались омеге истиной. Такой простой, о которой сам он не мог подумать раньше, испытывая только стыд. Будто ему привили это дурацкое поведение — стыдиться всего, что происходит, всех своих решений, особенно если они противоречили друг другу. Но Ибо понимал его, кажется, лучше, чем сам Сяо Чжань понимал себя. От осознания этого было слегка тревожно, но куда больше — волнительно. Сердце колотилось едва ли не в глотке только от того, что его решения поддерживают, его поддерживают. — Давай пригласим Цзаньцзыня, чтобы он отснял их? — Ибо подходит чуть ближе, заглядывая в лицо омеги. Хочется прикоснуться, привлечь внимание к себе, но альфа не рискует, боясь нарушить этим чужое и без того хлипкое равновесие. — Только не все, — Сяо Чжань теряет равновесие сам, вздрагивая, будто может случиться что-то неизбежное. — Вот эту я хочу оставить. Он поворачивается к постели, на которой все так же лежала картина с красными маками. Не самая большая из всех, что есть, но Ибо не мог не заметить, что она занимала собой всю ширину немаленькой кровати, больше переживая о том, что Сяо Чжань сам ее сюда принес. — Она напоминает тебе о чем-то хорошем? — он очень надеется на это, потому что картина ему нравится — она кажется такой же теплой и живой, как и та, которую он забрал себе. — Да. Это первая картина, которую я нарисовал в этой комнате, — Сяо Чжань слегка смущён, но все равно подходит чуть ближе, кончиками пальцев касаясь лепестков. — Она о начале новой жизни. От этого значение картины становится еще более ценным. Если для Сяо Чжаня именно так выглядит его новая жизнь в этой квартире вместе с Ибо, он готов приложить максимум усилий, чтобы таких картин становилось все больше. Чтобы они, новые, полные счастья, вытеснили собой все, что было раньше. — Повесим ее?

***

Цзаньцзынь в самом деле приходит уже через десять минут в домашнем костюме и с камерой. Следом за ним плетется Хайкуань, он чуть устал после работы, как и Ибо, но все равно желает принять участие в чем-то столь грандиозном. В том, что это грандиозно, не сомневается никто. Омеги решительно скрываются в спальне — им нужно оценить масштаб работы и обсудить детали того, что и как должно выглядеть на фото. Ибо там мало чем поможет, как, впрочем, и Хайкуань. Они провожают омег взглядом, оставаясь в гостиной, в слабом шлейфе сладковатого аромата. Это слегка сбивает с толку, правда, ненадолго. В непривычной сладости узнается уже знакомый ему аромат молока и корицы, что заставляет смутиться. — Тебе нужен отгул на завтра? — в вопросе нет ничего провокационного, но Ибо все равно неловко, будто он заметил то, что не должен был. Глубоко в подсознании он в самом деле верит в это, потому что Цзаньцзынь — омега его коллеги и друга, и он не должен был знать, как тот пахнет в канун течки. Это неправильно. Будь у него омега, он бы чертовски не хотел, чтобы кто-то, кроме него, слышал изменившийся запах, но Хайкуань был совершенно спокоен. — Ещё рано, меня не будет послезавтра, — в его словах не было и капли стеснения или неловкости. Они никогда не обсуждали такие темы — Ибо искренне считал это лишним, даже несмотря на то, что самого альфу воспринимал как друга. Совать нос в чужую постель — не лучшее занятие, ему было достаточно понимания того, почему Хайкуань берет отгул раз в месяц на два дня, а Цзаньцзыня не видно ещё дня три. — Можешь побыть дома подольше, я думаю, ничего не случится, — он отводит взгляд, в душе чувствуя себя школьником, которому стыдно говорить о таких вещах, но ничего не может поделать с собой. Это ведь не какой-то незнакомый ему омега с абстрактной течкой. Это хорошо знакомый ему омега, и думать о нем в таком контексте дико. — Сейчас только тренировки, до гонки ещё далеко. Хайкуань чуть улыбается, но ничего не говорит, будто не желая смущать ещё больше. В том, что Ибо чертовски смущён, нет и капли сомнений. — А как Сяо Чжань? — вопрос приходит в голову, когда, казалось бы, тема исчерпала себя и ни один не намерен продолжать ее, но этот вопрос казался достаточно важным, чтобы задать его. — Вы ведь… Не вместе? Сколько бы Цзаньцзынь ни доказывал, что все происходящее не просто так и Ибо влюблен, Хайкуань старался придерживаться нейтралитета. Ибо ничего ему не говорил, а значит, ничего не было, и не важно потому ли это, что он не решается признаться, или потому, что никаких чувств на самом деле нет. Это было совершенно не его дело и не дело Цзаньцзыня, сколько бы тот ни упирался. — Нет, — Ибо отвечает не раздумывая. Думать и не над чем. Они живут вместе, их отношения вполне можно назвать дружескими, но именно в том смысле они не вместе. — Тогда ты должен быть начеку, — шея горит от смущения, но чужие слова кажутся более чем здравыми. Хайкуань не продолжает, а Ибо судорожно подсчитывает недели, которые они провели в этом городе. Четыре с лишним. Месяц. Месяц, в течение которого ничего не произошло. На секунду его накрывает паника — времени пугающе мало. У каждого здорового омеги течки приходят раз в месяц, а значит… Мысли запинаются одна о другую. Когда они встретились, Сяо Чжань вовсе не пах как омега, только вышедший из течки, вряд ли она была накануне, а значит, времени прошло куда больше месяца с его последнего цикла, и если за это время ничего не произошло… Что-то не так. — Вы уже? — голос Хайкуаня заставляет вздрогнуть, поднимая взгляд на только вернувшихся омег. Они оба улыбаются, и это заставляет улыбнуться в ответ. — Да, я приду дня через три-четыре на весь день, и мы все отснимем, и мне нужен будет фон и свет, — Цзаньцзынь буквально подлезает под бок к своему альфе, интуитивно желая быть как можно ближе в столь уязвимый для себя период. — Нам придется немного поработать перед съёмкой, — Хайкуань накрывает плечи омеги слабым объятием, отчего градус неловкости в комнате растет, но источник его — один только Ибо, слишком смущённый сейчас, поглощённый тревогой и волнением. — Без проблем, — он улыбается слабо, но на фоне всеобщего энтузиазма едва ли кто обратит на это внимания. Сяо Чжань сам провожает гостей; последние не задерживаются дольше, чем стоит, по понятным всем причинам, и от этого становится чуточку легче. Он улыбается, выглядит более чем довольный тем, к чему они пришли с Цзаньцзынем. Проходит мимо альфы, направляясь в зону кухни, включает чайник, доставая сбор, отдающий шалфеем, и хлеб для тостов — личная маленькая победа Ибо, который смог найти то самое, к чему тяготел омега и что охотно ел — тосты с шоколадной пастой. — Будешь со мной? — он окликает Ибо, доставая вторую чашку не дождавшись ответа, потому что тот всегда ест с ним, порой даже приезжая посреди рабочего дня на обед. Ибо и в самом деле занимает один из стульев за барной стойкой. Наблюдает за чужими плавными движениями, в душе снедаемый сомнениями. Хайкуань заставил его задуматься о собственной беспечности: он ведь совершенно не думал о том, чем может закончиться внезапная течка, не думал о том, что может навредить, он вообще ни о чем не думал, словно не понимая, что Сяо Чжань — омега со своей особенной физиологией. И когда прошел целый месяц совместной жизни, он совершенно не думал о том, что что-то не так. — Чжань-гэ, я хотел кое-что спросить, — он начинает издали, не решаясь задавать вопрос в лоб, сам себя не узнавая в этом смущении. Цзаньцзынь бы с ума сошел — их Ибо боялся говорить откровенно, но поговорить было нужно. — Мы живём вместе уже месяц, и за все это время у тебя… Твой цикл… Он чувствует, как шею заливает жар, перекидываясь на уши. Сяо Чжань замирает у чайника, Ибо не видит его выражения лица, только напряжённую спину, понимая, что омега смущён не меньше, если и вовсе не напуган. Ещё бы — обсуждать свою репродуктивную систему с альфой, который друг, и тот с натяжкой. — Да… — он явно собирается с духом, вдыхает поглубже и разливает кипяток по чашкам, будто ничего не происходит и этот разговор не смущает его. Получается плохо. — Тебе не стоит волноваться. — С тобой все в порядке? — вот только не волноваться уже поздно. Ибо уже волнуется и без труда доведет себя до паники, потому что впервые несёт ответственность за омегу, и что-то явно идёт не так. — Это просто стресс, такое бывает, — Сяо Чжань поворачивается лицом к нему, улыбается натянуто, отставляет чашки на стойку и тут же отворачивается опять, открывая шоколадную пасту. Ибо наблюдает за ним неотрывно, прокручивает слова в мыслях, взвешивает на внутренних весах. Он понятия не имеет, может ли стресс стать причиной отсутствия течки и насколько это нормально для омег, он вообще мало что понимает в этом. У него не было длительных отношений, — никаких, по сути, не было, — чтобы на примере разобраться, как работает чужое тело, и даже отец не особо вдавался в подробности, ограничившись только предостережением, что спать в течку без противозачаточных чревато детьми. О том, что омега может забеременеть только в течку, он не уточнял, как и множество других деталей, которые здорово упростили бы его сыну первые годы сексуальной жизни. — Она уже должна была прийти, но ее не было, правильно? — из чужих слов Ибо понимает только это, пусть сам омега и не говорит прямо. — Нужно сходить к врачу. — Нет, все нормально, — звучит слишком резко, что только сильнее даёт понять, что все ненормально и беспокойство альфы очень даже к месту. Сяо Чжань нервничает, ему неловко и, должно быть, тоже стыдно. — Я сам могу это решить. — Я знаю, — Ибо соглашается с ним, потому что уверен — Сяо Чжань может позаботиться о себе и своем здоровье, но они все ещё в чужой стране, они не знают, где ближайшая больница, где найти хорошего врача, лучше — врача, говорящего по-китайски, чтобы омеге было комфортно и не было недопонимания. — Но мы живём вместе, я беспокоюсь о тебе и беспокоюсь, что, если это случится неожиданно, у нас могут быть проблемы, мы должны быть готовы, потому что… Я не хочу тебе навредить, и я хочу, чтобы ты был здоров, потому что это важно. Его слова кажутся здравыми, по крайней мере они заставляют Сяо Чжаня немного успокоиться. Ровно настолько, чтобы перестать терзать тост, откладывая испачканный пастой нож, и, чуть посомневавшись, повернуться лицом к альфе. — Это так стыдно, — он выдыхает неловко, глядя в пол, но признает, что Ибо прав. Они живут вместе, и это то, что может очень повлиять на их отношения. То, что может испортить их, если они не будут готовы. — В этом нет ничего постыдного, это твое здоровье, и если течки нет, значит, что-то не в порядке, мы должны это решить, — смущение чуть сходит, позволяя наконец назвать вещи своими именами. Сейчас им неловко, да, но это не то, что должно вызывать стыд. Сейчас они одна команда и должны заботиться друг о друге.