tea.

Почему музей МоМА назывался «Музеем современного искусства» было для Ибо загадкой. Он пристально вглядывался в звёздную ночь Ван Гога, написанную в тысяча восемьсот восемьдесят втором году, как гласила информационная карточка, и не понимал. — Этот зал посвящен его творчеству. Чуть дальше мы увидим картины современных художников, — Сяо Чжань будто читал его мысли, отвечая на вопрос, который не был задан. — То есть что-то современное все-таки будет? — Ибо выгибает бровь, будто сомневается. За последние два часа он видел только что-то возрастом больше ста лет. — Конечно будет, просто потерпи немного, — Сяо Чжань смеётся совсем тихо. Он будто на экскурсии с пятилеткой, который ничего не понимает и даже не особо старается, но ведёт себя образцово. — Как скажет Чжань-гэ, — он кивает послушно и следует за омегой в следующий зал, зависая у очередной картины, что давно стала классикой искусства. Сяо Чжань никогда не скажет этого вслух, но не заметить недоумение, не сходившее с лица альфы с начала их путешествия по музею, было просто нельзя. Ибо явно мало что понимал, но очень старался, переходя от картины к картине, сверля каждую задумчивым взглядом, будто та сама откроет ему свой глубокий смысл, испугавшись такого внимания. Это было забавно. Ибо не задавал вопросы, старался не мешать омеге наслаждаться картинами, которые он и не думал увидеть своими глазами, и это заставляло улыбаться. Он тенью следовал за старшим из зала в зал, останавливался у картин, что казались ему странными, но не переставал держать омегу в поле зрения. Это же позволяло и самому Сяо Чжаню наблюдать за ним. Он знал, что Ван Ибо невыносимо далек от всего здесь происходящего, он даже выглядел здесь инородно и совершенно не к месту. Выделялся на фоне людей в сдержанной одежде и даже рядом с самим Сяо Чжанем казался ему странным со своими синими прядями волос и серьгами в ушах, в черных джинсах с рваными коленями и кожанкой поверх белой футболки. Ему не хватало только мотоциклетного шлема, и, хвала богам, он остался в багажнике его мотоцикла вместе со шлемом самого омеги. Кто бы мог подумать — его собственным шлемом. Ибо выглядел как вызов миру тонкого искусства. Молчаливый протест изысканному и утонченному. Он притягивал взгляд, и не только омеги, что уже давно забыл о картинах на стенах, наблюдая за чужим забавным выражением лица. — Это точно искусство? — Ибо склонил голову набок, стоило омеге встать рядом, и указал на картину с несколькими обнаженными женщинами. «Авиньонские девицы». Пабло Пикассо, — гласила информационная карточка у картины. Картина считалась началом кубизма. Странного и не слишком любимого Сяо Чжанем направления. — Это кубизм, — он склонился чуть ближе к альфе, хотя в этом не было необходимости: они остались одни в этом зале. — Смысл в том, чтобы трехмерный объект разложить на отдельные «лоскуты» и собрать на холсте двухмерным. — Чжань-гэ в этом разбирается? — он кивает, будто что-то понял, и переключает все внимание на омегу. Картина исчезает из поля зрения, хотя все ещё висит в полуметре от них. — Только в теории. Когда работаешь в какой-то сфере, ты должен разбираться в ней хотя бы в общих чертах. Ибо согласен, хоть и не понимает, как можно разбираться во всей этой какофонии. В чем смысл квадратных женщин из «лоскутов», людей с перекошенными лицами и буйства красок без четких силуэтов? Картины Сяо Чжаня, если уж на то пошло, казались ему куда лучше. Они были красивые и понятные, их можно было чувствовать и слышать, представлять себя среди поля цветов или на берегу моря. Но видя с каким восторгом омега останавливается у некоторых картин, он согласен признать, что проблема, возможно, не в картинах без смысла. Смысл есть, просто он не в состоянии его понять. Следующий зал оказался более приятным глазу. Невразумительные силуэты обрели очертания людей, домов, привычной природы. Что-то понятное даже для него, и это радовало. — Это уже больше похоже на современное искусство, — они останавливаются у одной из картин, на которой изображена девушка, сидящая в траве, а чуть в дали виднеется пара домов. Эндрю Уайет, «Мир Кристины», 1948 год — это уже близко. — Девушка на картине, Кристина, страдала неврологическим расстройством и не могла ходить, но все равно оставалась сильной духом, что очень вдохновило Эндрю Уайета, — Сяо Чжань сам себе напоминает экскурсовода, но не имеет ничего против, видя чужое любопытство. Картины с таким глубоким сюжетом наверняка покажутся Ибо куда более интересными, чем кубизм. — Ты даже такое знаешь? — искреннее удивление на чужом лице заставляет улыбаться и вместе с тем прятать улыбку за раскрытыми страницами тонкой книги. — Нет, это написано в путеводителе по музею, — омега прячется за ним едва ли не весь. Это смущает — такое искреннее удивление. — Чжань-гэ все-таки человек? — Ибо дразнит. Делает вид человека в самом деле пораженного: прижимает ладонь ко рту, будто в неверии, что он, омега, обычный смертный, ведь разбирается в чем-то подобном. — Прекрати! Конечно я человек, — Сяо Чжань не отдает себе отчёт, когда в возмущении ударяет путеводителем по чужому плечу. Несильно, больше для вида, и замирает в ту же секунду, не понимая, какой реакции от альфы ждать, но тот только смеётся, и от этого становится легче. С Ибо комфортно, куда комфортнее, чем со многими альфами, что были в жизни Сяо Чжаня, и не важно, был ли это коллега, знакомый, альфа его друга или «тот мужчина». С Ибо легко. — Ты не устал? — альфа интерпретирует задумчивое выражение старшего по-своему. — Давай перекусим и вернёмся сюда? Это ещё одна черта Ибо, которую Сяо Чжань редко встречал в других альфах. Он не просто находился рядом, он присматривал и заботился, даже когда в этом не было необходимости. Сяо Чжань уже взрослый, немного старше самого альфы, он точно может позаботиться о себе, накормить себя, найти себе занятие, но Ибо не перестает делать все это для него так естественно, будто это тоже самое что дышать. — Я ещё не голоден, — Сяо Чжань не врет. Они здесь около двух часов, ещё полчаса они потратили на дорогу сюда. Он даже не устал. — Голоден, просто отрицаешь это. — С тобой невозможно спорить, — он вздыхает пораженно. Диалог напоминает разговор с папой из детства, когда невозможно доказать, что ты не замерз без шапки или не проголодался за пять часов игр на улице. — Да, поэтому не трать силы, в холле я видел небольшое кафе, перекусим и вернёмся к тому, на чем остановились, — Ибо берет его за руку легко, будто само собой разумеющееся. Точно маленького, упертого ребенка, и ведёт к лестнице вниз, к холлу, где и в самом деле было небольшое кафе. Сяо Чжань тратит ещё около пяти минут, изучая путеводитель, мысленно составляя план залов, которые точно хочет посетить и в которых не будет скучно Ибо, пока последний делает заказ у стойки. Ставит несколько тарелок с едой на поднос в ожидании своего кофе и чая, разумеется, чая. Он выбрал столик у самого окна; несмотря на то что это первый этаж, за ним открывается вид на небольшую аллею, ведущую ко входу в музей, зелёный газон, пару раскидистых деревьев — чертовски красиво. — Добрый день! Вы не против, если я присяду? — у столика стоял альфа, на вид чуть старше самого Сяо Чжаня, лощеный, будто с обложки журнала. Дорогой повседневный пиджак, идеальная рубашка, брюки и даже укладка — волосок к волоску. Очки в дорогой тонкой оправе. Именно такого человека ожидаешь встретить в музее. Наверняка образованный, интеллигентный, искусствовед, профессор или даже владелец какой-нибудь галереи, у которого дома свой музей эксклюзивных произведений. — Извините, здесь занято, — Сяо Чжань не знает, как долго он молчал, рассматривая незнакомца, а стоит понять, что сам мужчина занимался ровно тем же: рассматривал его, изучал любопытным взглядом, буквально приценивался — становится немного некомфортно. — Правда? Я должен был догадаться: такой симпатичный омега просто не может быть один, — на чужом лице расцветает белозубая улыбка, сдержанная, очаровательная, которая должна дополнить сладкие слова и взволновать любого омегу. — Где же ваш спутник? Альфа наверняка считает это простой отговоркой, ведь Сяо Чжань в самом деле сидит один, и на свободном стуле лежит всего один кардиган — его собственный; Ибо все ещё не вылезал из кожанки, хоть и было тепло. По всему выходило, что омега один, просто смущен чужим вниманием, а может, набивает себе цену, строит недоступного, — такой вывод он делает, поэтому продолжает давить своим присутствием и тяжёлым, невразумительным запахом, которого становится все больше. Мужчина явно настроен на знакомство. — Здесь. Улепетывай давай, — вот только Ибо не был настроен, появляясь из ниоткуда с подносом еды и двумя чашками, перебивая чужой настойчивый запах собственным, ярким и плотным, отдающим свежестью и почему-то перцем. Таким привычным для омеги. — Давай-давай, пошел отсюда, — он, казалось, прогонял дворового кота, едва не морщился от неприязни и с трудом сдерживал себя от ускоряющего пинка тяжёлым ботинком под лощеную задницу. Чуть взъерошенный в своей совершенно хулиганской одежде и сережкой-булавкой в ухе, рядом с незнакомым альфой он казался живым преступлением. Лицо мужчины едва побледнело, отчего омега с трудом мог сдержать улыбку. Он готов поклясться, что альфа впервые испытывает подобное, впервые слышит такие слова в своей адрес, и от этого захватывает дух. Буквально сцена из книжного романа, где один только и может, что составлять слова в завуалированные оскорбления, в то время как второй без капли сомнений ввяжется за тебя в драку, отстаивая твою честь. А ты обязательно выберешь сумасшедшего и отчаянного парня, ведь так всегда и бывает: они всегда любят искренне и готовы ради тебя на все. Мужчина роняет едкое «грубиян» и уходит, гордо расправив плечи, будто не его сейчас гнали взашей. Это в самом деле забавно, и это же заставляет слабо улыбнуться, забирая с подноса чашку горячего чая, пахнущего чем-то сладким, похожим на мед. Ибо передвигает ближе к омеге круассан, большой и пышущий теплом, с шоколадной начинкой, второй, такой же, забирая себе в дополнение к большому капучино. — Чжань-гэ? — он окликает мягко, пытаясь понять такое молчаливое состояние омеги, его слабую улыбку и задумчивый взгляд. — Только не говори, что хотел с ним познакомиться, а я все испортил? Он очень сомневается, что такой вариант вообще возможен, по крайне мере сейчас, все же прошло не так много времени с его расставания, но Ибо все равно задаёт этот вопрос, потому что должен знать. — Что? Нет конечно! — такой вопрос заставляет всполошиться, потому что… Как он мог подумать, что Сяо Чжаню будет интересно знакомство с кем-то? Тем более с таким альфой! Он выглядит хорошо и дорого, но именно это и отталкивает больше всего. «Тот мужчина» тоже выглядел дорого. — Такие не в моем вкусе. — А какие альфы нравятся Чжань-гэ? — он склоняет голову чуть набок, потому что ему интересно. Они живут вместе, часто выбираются на прогулки, за продуктами и вот сходили вместе в музей, пока только один, а ведь у Ибо есть билеты ещё в четыре, как Цзаньцзынь и обещал — на каждый его выходной. — Какие? — вопрос выбивает почву из-под ног. Лаконичное «как ты» пугает даже в собственных мыслях, потому что это не так. Ему нравится лишь та роль, которую примерил на себя Ибо. Роль героя. Он буквально украл его из кафе, увел из-под носа другого, не дав разбить сердце, увез в другую страну, позволил начать жизнь сначала, изо дня в день напоминая, как она прекрасна. Ибо был его героем, и именно это заставляло его сердце сжиматься в тревоге, особенно сейчас. Он не мог позволить себе влюбиться в Ибо, ни в коем случае! Между ними были абсолютно не те отношения, и Сяо Чжань был в положении, которое впору назвать безвыходным. Он зависел от этого альфы, и влюбиться в него было бы нечестно и глупо. Он видит Ибо сквозь призму его хорошего отношения, его поступков, но влюбляться только в это… Кажется, он запутался. Кто-то ведь говорил, что слова не важны — важны поступки, только они показывают истинное лицо человека. Может ли это быть истинным лицом Ибо? — Я… не знаю, — он отвечает почти честно. Он не знает, какие альфы ему нравятся. Ещё месяц назад ему нравился «тот мужчина», а сейчас… — Рядом с которыми ты чувствуешь себя в безопасности, можешь доверять, которые не обидят. Глупо звучит, да? — Ни капли, у Чжань-гэ хороший вкус, — Ибо вспоминает «того альфу», вспоминает мужчину, которого только что прогнал, — они совсем не подходили Сяо Чжаню, и, по-хорошему, они не должны были ему нравиться. — А ты? Какие омеги нравятся тебе? Справедливый вопрос. Ибо припадает губами к своему кофе, давая себе время, чтобы подумать. Какие омеги нравятся ему? — Не задумывался об этом, — пожимая плечами, он говорит как есть: — Я с тринадцати лет всего себя посвящал спорту, и времени на отношения не было. — Совсем? — Ну на одноразовые встречи или короткие интрижки, конечно, время находилось, в какой-то момент это было… необходимо. Но серьезные отношения требуют куда больше времени, чем я мог позволить себе. Звучит отвратительно, наверное, но так и есть. Годам к шестнадцати ему нравились доступные омеги чуть старше, потому что с ними интереснее, а ещё они могли дать то, что было нужно юному и любопытному альфе. К восемнадцати вкусы едва ли изменились. У него не было серьезных отношений, только встречи в основном для секса, потому что он рос, и да, это было необходимо. К двадцати стало чуть проще: секс перестал быть приоритетом, голову уже не сносило от гормонов, но времени для длительных отношений все равно не было, и он пустил все на самотёк, время от времени давая себе расслабиться. — Никогда бы не подумал, — Сяо Чжань кажется больше задумчивым, чем разочарованным, и это хорошо. Очень не хотелось давать ему повод для разочарования, но и врать казалось нечестным. — Ты столько времени возишься со мной. — Это другое, — Ибо фырчит, потому что это другое! Абсолютно другое. — Проводить время с Чжань-гэ интересно, — он чуть улыбается и ловит в ответ смущенную улыбку омеги.