tea.

Возвращаясь домой, Ибо знал, что, скорее всего, столкнется с Цзы Тао. Они с Сяо Чжанем в самом деле подружились; для этого было достаточно двух встреч в кофейне, чтобы в следующий раз набраться смелости и пригласить старшего омегу в гости на чай и синнабон собственного приготовления. Ибо считал это милым. Омеги были чем-то похожи, и он не ошибся, когда подумал, что у них много общих интересов и тем для обсуждения. Они оба были художниками, и оба безумно любили то, чем занимались. Это казалось очень полезным знакомством, учитывая положение старшего в обществе. Сяо Чжань же, стоило ему узнать, что Цзы Тао — омега человека, под началом которого работает Ибо, безумно переживал. А как иначе? В одно мгновение голову заполнили мысли о том, что будет, если он вдруг обидит омегу или сделает что-то не то. Что, если их дом не понравится ему или его прием будет недостаточно изысканным? Это были глупости, Ибо знал, потому что Сяо Чжань не может не нравиться. Цзы Тао был им очарован еще на том приеме, и вряд ли что-то могло это изменить, впрочем, убедить в этом омегу было невозможно. Ибо искренне предлагал свою помощь — он мог остаться дома, чтобы поддержать Сяо Чжаня, помочь ему с уборкой или накрыть стол, проявить немного гостеприимства и поухаживать за омегами, пока они общались. Ему несложно. Но Сяо Чжань вытолкал его на работу с самого утра, согласившись только на ободряющий поцелуй. Он же не совсем трус. Знать, что ты был прав, было приятно. Ибо шел в гостиную на тихий звук музыки, что-то спокойное и размеренное, кажется, из того, что нередко омега включал во время готовки, смех их гостя и запах сладкой выпечки, разбавленный чем-то кислым, наверняка новым чаем. — Добрый вечер, — его едва ли хватает на короткий поклон: они не то чтобы были знакомы — виделись несколько раз. Сяо Чжань улыбается своей очаровательной улыбкой, кажется, совершенно довольный проведенным временем. Тянется к альфе, стоит ему подойти, и подставляется под ласковый поцелуй в макушку. — У вас все хорошо? Цзы Тао наблюдает за ними с мягкой улыбкой. Он долго расспрашивал мужа о столь интересной паре, но тот едва ли мог рассказать хоть что-то. Ван Ибо был не самым общительным, он и сам это знал, не раз пытаясь познакомиться с подающим надежды гонщиком, приобретением которого так гордился муж, но тот настойчиво избегал компаний и убегал, как только представлялась возможность. Многие шептались, что он совсем нелюдимый: ни с кем даже не познакомился, хотя работает уже больше трех месяцев, общается только с менеджером и фотографом, которые приехали вместе с ним. А тут такая находка! Очаровательный и нежный омега, которого Ван Ибо оберегает будто жемчужину, становясь в одно мгновение ласковым и влюбленным, точно мальчишка. — Что-то я совсем засиделся, — он хотел бы остаться еще немного, но наблюдать за чужим поведением становится совсем неловко, да и на дворе уже поздний вечер, наверняка его дорогой муж тоже вернулся домой и ждёт его. — Думаю, мне пора. — Все в порядке, — Ибо реагирует первым, почему-то испытывая неловкость в собственном доме. А что, если он пришел невовремя и они обсуждали что-нибудь личное или сам он смущает омегу своим присутствием. Он ведь совсем не собирается сидеть вместе с ними и слушать разговоры, непредназначенные дня него. — Может, сделать вам ещё чаю? То глупое впечатление — как о «нелюдимом альфе» — тает на глазах, и это не может не вызвать улыбку. Ибо очень старается быть полезным и не мешать своему омеге в общении с другими. Это в самом деле очаровательно. — Нет-нет, мы проговорили несколько часов, мне в самом деле пора, — Цзы Тао уверенно встает с дивана, пресекая любые уговоры. — Еще одна чашечка — и у меня будет чайная кома. — Он тихо смеется, но не врет ни капли — за эти пару часов они выпили целых три чашки потрясающего облепихового чая, что в тандеме с мягкими домашними синнабонами было, несомненно, потрясающе, но слишком. Сяо Чжань поднимается следом за ним, готовый проводить гостя, потому что уже в самом деле поздно и он тоже, скорее всего, умрет, если попробует съесть еще хоть что-нибудь. — Был очень рад встретиться с тобой, и я позвоню тебе завтра, хорошо? — Цзы Тао мягко обнимает младшего омегу за плечи, даже немного по-родительски, и, помахав Ибо из прихожей, уходит. — Вы так подружились? — не то чтобы у альфы были основания думать иначе, но узнать подробности все же было интересно. — Будешь ужинать? — Он подхватывает со стола в гостиной тарелку с оставшимися булочками и чашки, направляясь со всем этим на кухню. На плите находится противень с еще десятком таких же пухлых кругляшков, кажется, часть из них завтра достанется Цзаньцзыню и, возможно, даже Хайкуаню. Он опускает чашки в раковину, когда к спине прижимается уставший омега. Уж еще бы — столько приготовить! — Меня порвет даже от одной крошечки, — он стонет, сильнее прижимаясь носом к плечу альфы, глубоко в душе мечтая о том моменте, когда сможет лечь в постель. Кажется, он устал есть. — И живот надулся, я будто шарик. Или свинюшка. Накрывая ладонью в самом деле округлившийся живот, омега тяжело вздыхает. Давно с ним такого не было. Он, конечно, уже не так сильно загоняется на тему веса и фигуры, но это же не значит, что нужно объедаться мучным до глютенового паралича. А что, если его в самом деле разнесет, как свинюшку, это уже не будет похоже на здоровый образ жизни и правильное питание, к которому они с Ибо стараются прийти. — Ты дурак? — Ибо спрашивает, хотя вопрос риторический — и так видно, что дурак, стал бы умный так рассуждать. Но он только поворачивается к старшему лицом, целуя в лоб, и, обняв одной рукой за талию, второй накрывает тот самый надувшийся живот. — Ты свинюшек видел? У нас нет столько булок, чтобы докормить тебя до состояния свинюшки. А это мило. — Мило ему, — Сяо Чжань почти обижен, хотя на самом деле нет. Ему все еще слегка странно от прикосновений к животу, особенно сейчас, когда он в самом деле немного выпирает. С другой стороны, это же Ибо, ему можно, и поэтому он позволяет, прижимаясь виском к плечу альфы и наблюдая за его ладонью. Может быть, таким большим ладоням, как у Ибо, его живот в самом деле кажется маленьким? — Мило, — альфа кивает, целуя взъерошенную макушку. — Когда ты забеременеешь, он будет такой же где-то в самом начале, маленький и хорошенький. Так становится еще милее. Мысль о том, что когда-нибудь они будут стоять точно так же и он будет гладить такой же маленький животик, в котором будет их малыш, а не три булки, отдают жаром в теле. Кажется, ему нравится животик Сяо Чжаня. Это можно считать извращением? — Теперь ты дурак, — щеки горят, стоит только подумать, что когда-то он в самом деле будет беременный. И с животиком, таким же в самом начале, а потом… потом он будет просто огромный. — Ты представляешь, какой он будет огромный? — И что? Там же будет ребенок, он должен быть огромный, — у Ибо сердце заходится взволнованным стуком. Он редко думал о беременности, потому что еще рано. Сейчас тоже рано, но он не может остановиться, едва заметно поглаживая живот омеги. — Какой же ты будешь… Он пытается найти подходящий эпитет, который мог бы описать все то, что он чувствует: восторг и восхищение, любовь и всю ту нежность, что берется в нем будто из ниоткуда, стоит только представить себе это. — Знаешь, — альфа сходит на шепот, словно кто-то может их услышать, на самом деле он просто чертовски стесняется говорить о таком, но сейчас, кажется, он должен это сказать. — Никогда не думал о детях, да и о свадьбе тоже, пока не появился ты. С тобой я хочу все. Вообще все. От такого откровения хочется сбежать, чтобы пережить это самому, в одиночестве, и никто не видел, как он теряет самообладание, но Ибо едва ли позволит ему закрыться в ванной и подышать. И он вжимается в чужое тело сильнее, прячет лицо в сгибе шеи и дышит им, позволяя крепко обнять себя уже двумя руками за талию. Он тоже хочет. Вообще все. — Это сложно, — омега тихо выдыхает в шею альфы, тот едва ли слышит, любопытно мыча. Боясь, что сложным окажутся сами отношения или его чувства, но нет. — Беременность — это сложно. Мне не шестнадцать, чтобы забеременеть на ровном месте. — Давай сходим к врачу? — Ибо и так бы предложил, разумеется, позже, но предложил бы, и вовсе не из-за возраста омеги. Он читал и знает, что трудности могут быть и в шестнадцать, если есть проблемы со здоровьем, и также можно спокойно родить в тридцать, если проблем нет. Он хочет, чтобы это был осознанный шаг, к которому нужно подготовиться, и не только Сяо Чжаню. Альфа тоже должен быть уверен, что у него нет проблем со здоровьем. — Сдадим анализы, пройдем обследование, если будет нужно — лечение. — Ты точно уверен? — голос старшего слегка дрожит. Иногда он не верит, что в самом деле скоро выйдет замуж за Ибо. Потрясающего, красивого и успешного альфу. Альфу, который в самом деле хочет создать с ним семью, самую настоящую семью с детьми, и не потому, что омега сам поднял этот разговор, вынудил или достал. Не из-за «залета» или какой-то случайности, а просто потому, что хочет детей именно от него. — Уверен, — Ибо улыбается глупо, но безумно довольно. Утыкается носом в висок омеги — он бы хотел поцеловать, но тот слишком надежно прячет свое смущение у него на плече. — Я хочу все это с тобой навсегда. Прогоняя альфу за стол, Сяо Чжань сам разогревает для него ужин, пытаясь занять чем-то руки и всеми силами стараясь не смотреть на младшего. Он хотел бы скрыть и горящие в смущении щеки, но некуда. Это в самом деле вышло слишком смущающе, и ведь Ибо вообще не планировал. Кажется, что он торопится, но совершенно не испытывает сомнений в своих действиях. Предложение, а теперь разговор о детях — это все должно было случиться позже, но, может быть, наиболее подходящее время для этого именно сейчас? — Так и как вы провели время? — Ибо сам находит тему для разговора, чтобы немного отвлечься самому и отвлечь омегу. — Он очень милый, а ещё интересный, — Сяо Чжань охотно ведется на это, хватаясь за протянутую ему возможность перестать думать о том, что только что произошло между ними. — Он галерист, и это так… захватывающе. Он знает столько интересного, а ещё мы учились в одном университете, представляешь? — Улыбка касается губ, когда омега опускает на стол тарелку теплого крем-супа. — Только он на десять лет раньше, но даже так у нас было много общих преподавателей. — Галерист? — Ибо вдыхает божественный аромат теплой еды, зачерпывая первую ложку. Дни, когда у Сяо Чжаня появляется настроение готовить что-нибудь из европейской кухни, самые ценные. Эти блюда редко бывают острыми. — Да, у него своя картинная галерея, совсем небольшая, но это так круто, — омега садится напротив, наблюдая, как альфа задорно хрустит сухариками, дополняющими блюдо. Это кажется слегка неловким — просто наблюдать, как ест другой человек, но составить ему компанию он все еще не способен. — Ты тоже хочешь? — Ибо даже перестает хрустеть. Почему-то вопрос звучит так, будто, если ответить в положительном ключе, у него появится галерея. Сяо Чжань смаргивает это ощущение, потому что это немного слишком. Одно дело, когда по этому же принципу Ибо приносит ему сухоцветы или билеты на выставки, но галерея… — Нет-нет, это чертовски сложно, — он тихо смеется, отмахиваясь ладонью от чужих слов и собственных мыслей. Он в самом деле не хочет. — Мне было интересно слушать его, и, знаешь, он предложил мне разместить несколько своих картин на его выставке. Я не думаю, что они так хороши, чтобы… — Только попробуй отказаться, — то, с какой решимостью говорит Ибо, заставляет вздрогнуть, кажется, еще чуть-чуть — и он начнет давить. — Я серьёзно. Почему бы тебе не выставить там картины, они же потрясающие. Сяо Чжань и не собирался думать об этом в таком ключе. То есть… Цзы Тао предложил это ему, но насколько серьезен он был? Он был здесь, видел его картины, даже те, что все еще подпирают стены в его бывшей спальне. Много говорил об этом, давал свою оценку его работам, кажется, они ему понравились, по крайней мере некоторые из них. Но его предложение звучало для омеги скорее как любезность. Предложение, от которого будет прилично отказаться. — Я не думаю… — «что они достаточно хороши» — он уже сказал это и хочет повторить снова. Он в самом деле думает так, но Ибо не собирается это слушать. — Не думай. О чем тут думать, нужно попробовать! — кажется, что это никогда не закончится — сомнения омеги в том, что его работы в самом деле достойны чужого внимания, что они стоят своих денег, что они могут заинтересовать других. — Это та выставка, на которую он должен был прислать нам приглашение? — Да, он принес их мне сегодня, — Сяо Чжань чувствует себя растерянным, вспоминая, как Цзы Тао передал ему два приглашения на выставку и как предлагал разместить там пару его картин. Это казалось не очень уместно — приглашения были давно разосланы и распроданы, имена художников, чьи картины можно будет увидеть, известны. Никому неизвестный омега, появившийся в числе авторов в последний момент, будет вызывать вопросы, если и вовсе не вызовет ненужную критику. Цзы Тао только отмахивался — выставка посвящена работам современных художников, которых сам омега и нашел. Сяо Чжаня он тоже нашел, считай, сам. Кроме того, далеко не все имена были указаны в приглашениях — это нормально, когда участников слишком много. — Когда? Я возьму выходной, — Ибо тянется к телефону, открывая диалог с Хайкуанем. Он будет чертовски рад спонтанному выходному, но это важно. — В следующую пятницу, — омега наблюдает, как чужие пальцы быстро набирают сообщение. Ему уже неловко сразу перед всеми и еще немного страшно: не будет ли это странно — спросить у Цзы Тао о выставке после того как он отказывался едва ли не все то время, что омега был здесь? Хотя он ведь сам просил подумать и обещал перезвонить завтра. Может, он зря так себя накручивает. — Отлично, в следующую пятницу я решительно настроен увидеть на этой выставке картины своего будущего мужа.

***

«‎Окинава»‎ в искуственном освещении казалась почти настоящей, будто холодная вода вот-вот прольется за края рамки солеными слезами. Она, конечно, не могла никуда пролиться, нарисованная руками Сяо Чжаня. — Она в самом деле здесь, — омега выдыхает тихо, скорее сам себе, и не может отвести взгляда от собственной картины, украшающей одну из стен лабиринта галереи. — Да, ты хорошо постарался, — Ибо слабо улыбается; ладонь, лежащая на пояснице омеги, сильнее приобнимает его, а губы касаются мягким поцелуем виска. Он хотел бы сказать, что здесь ей самое место — все такая же холодная и невыносимо печальная, как и в первый день их знакомства. Тогда она была похожа на самого омегу: казалось, если раздвинуть его грудную клетку, внутри будет именно это — холодная и серая Окинава. Сейчас все было иначе. Сяо Чжань все больше напоминал яркие подсолнухи, висящие в их спальне, или наполненные страстью маки, что были в кухне. И никакой Окинавы. — Я еле вас нашел, — Цзы Тао подкрадывется из-за спины. Сегодня он и сам светится, улыбаясь не переставая. Это не странно. Выставка, кажется, имела успех, по крайней мере такое впечатление складывалось у Ибо. — Хочу тебя кое с кем познакомить, его очень заинтересовали твои работы, и, я надеюсь, одну из них он купит за неплохие деньги. Цзы Тао накрывает ладонь младшего омеги своей, сжимая холодные от волнения пальцы, готовый, кажется, тянуть того силком, если он попробует отказаться. Тянуть не приходится, но вовсе не потому, что Сяо Чжань идет добровольно. Широко улыбаясь, к ним подходит незнакомый альфа, высокий и широкоплечий, с заметной проседью на висках, которая даже не портила его. — Познакомься, это Джон Йоханссон, он большой ценитель искусства, — Цзы Тао первым реагирует на альфу. Улыбается шире, обтекая младшего омегу сбоку, чтобы все внимание досталось именно ему. — Это Сяо Чжань, мое юное сокровище, и Ван Ибо, супруг. Альфы пожимают руки на европейский манер, что не слишком нравится Ибо, но отказывать казалось неуместно. Сяо Чжань только неловко улыбается. Для него все происходящее здесь — сюрреализм. Его картины, висящие на стенах, сам он в качестве современного художника, «юного дарования», как назвал его Цзы Тао. Мужчина, Джон, задает вопросы о картинах, на которые Сяо Чжань очень старается отвечать не выказывая волнения. Его английский стал куда лучше за это время, и сейчас он чувствовал себя увереннее, чем поначалу. Их внимание переключается на сами картины, так удачно оказавшиеся поблизости; Сяо Чжань указывает на одну из них ладонью, говоря о чем-то, кажется, куда более расслабленно, а мужчина становится чуть ближе, наверняка чтобы лучше слышать слова омеги. — Сделай лицо чуть мягче, ему уже сотня лет со дня на день, — Цзы Тао усмехается, заставляя альфу склониться ближе к себе, чтобы его слова не коснулись чужого слуха. Он наблюдает за парой перед ними не менее пристально — нужно не упустить момент и вовремя вернуть внимание Джона на себя, чтобы продолжить обсуждение непосредственно покупки. — И что, он же лапает его глазами, — Ибо даже не пытается оправдываться, что с его лицом все нормально, но он не специально, честное слово, это рефлекс. Он прекрасно понимает, что в их разговоре нет никакого подтекста, а Сяо Чжань может быть симпатичен этому альфе исклютельно из соображения эстетики. Он ведь красивый, безумно красивый, особенно сегодня, с легким макияжем и укладкой, в приталенном костюме и опять с обнаженными щиколотками. Он доведет Ибо до греха. — А ты лапай руками, — Цзы Тао отмахивается, ну что за глупости, ему что, нужно учить этого альфу, как вести себя в обществе со своим омегой? — Давай, стань ближе, обними за талию. От этого почему-то становится смешно, но Ибо все равно не торопится следовать совету. Почему-то кажется, если сейчас он обнимет омегу, тот засмущается и снова собьется, начнет нервничать, поэтому он просто смотрит со стороны, пытаясь запомнить этот блеск в глазах. Ему ведь нравится — как бы Сяо Чжань ни препирался, ему нравится происходящее и нравится быть в центре внимания, нравится, что его труды оценили столь высоко. Ибо ведь не сомневался ни капли, омеге просто не хватало чуточку уверенности в себе. — Он хочет купить «Окинаву»? — цепляя отрывки фраз из разговора, он едва ли улавливает суть, больше наслаждаясь голосом омеги, и все же что-то наталкивает его на эту мысль. — Да, ему понравилась «‎Окинава», но хотел увидеть художника, узнать ее историю, — омега улыбается и сам, будто тоже знает о чем картина, хотя вряд ли Сяо Чжань стал бы это рассказывать. Впрочем, Цзы Тао ведь тоже художник, и ему наверняка не нужны объяснения, чтобы понять настроение картины и ее смысл. Совершенно незаметно из толпы к ним подходит омега, юный, кажется, немного суетной, Ибо думает, что это помощник. — Вовремя, — Цзы Тао вздыхает, сверяясь с часами, и просит помощника подождать. — Я украду твое сокровище, хочу представить гостям тех, чьи картины присутствуют на выставке. Ими могут заинтересоваться, это хорошая возможность. Ибо кивает согласно, он ждал чего-то такого, поэтому улыбается ободряюще, стоит Цзы Тао прервать чужую беседу и взять Сяо Чжаня под локоть. Последний, кажется, вообще ни на что такое не рассчитывал. С Джоном остаётся беседовать помощник или по крайней мере отвлекать от одиночества, а омеги направляются к небольшой сцене в углу зала. Там собралось уже достаточно людей, помимо самих художников. Нельзя назвать это событием большого масштаба, о котором будут говорить на каждом углу, и тем не менее в узких кругах, среди блогеров и тематических журналов, оно было долгожданным. Омега приветствует гостей, как это принято на мероприятиях такого рода, благодарит всех за внимание и просит уделить еще немного его молодым художникам, которые вложили огромный вклад в эту выставку. Он представляет каждого, описывая в общих чертах стиль и предлагая ознакомиться с работами, представленными в одном из секторов галереи. И Сяо Чжань улыбается мягко и чуть смущенно, склоняя голову вместо приветствий. Его улыбка завораживает, и не только Ибо. Стоя в гуще толпы, среди блогеров и простых посетителей, он не переставал слышать восхищенные вздохи. «Такой красивый, в каком секторе его картины?», «Интересно, он омега или альфа?», «Какой красавчик, ты не знаешь, кто он?» Ибо был согласен с каждым. Он бы и сам мог добавить, и куда больше, но лишь смотрел, не в силах оторвать взгляд от омеги, блеставшего на сцене. Он был счастлив там, смущен, да, но чертовски горд собой, горд, что его картины нравятся людям, интересны им. А Ибо был счастлив наблюдать за ним, улыбаясь не меньше самого омеги.