Запах твири

      Твирь забивала обоняние. Даниил знал, что это такое, когда одно чувство работает не в полную силу: в студенчестве в полутьме сидел за конспектами, а уши закладывало от выстрелов салюта на праздниках в Столице. По обонянию учеба тоже била, впитываясь в одежду и волосы резким запахом формальдегида и спирта, но они не шли ни в какое сравнение с твирью. Проклятая трава была всюду. Росла в самой степи, и ветер приносил ее густой пряный запах, с невестами и Укладом проникала в город, прицепившись к одежде. У «Разбитого сердца» шастали подозрительные личности, в сумерках был слышен звон бутылок, а ветер приносил отрывки гортанных песнопений, под которые невесты танцевали. Шёл сезон цветения твири, время, способное свести неподготовленного человека с ума. И Даниил чувствовал, как рассудок покидает его.       В Омуте стоял тяжёлый дух непроветренного помещения, но открывать окно Даниил опасался: с ветром в спальню просачивался тот самый ненавистный аромат, от которого голова раскалывалась на кусочки. Настроение было нерабочее, но бакалавр заставлял себя заниматься делом. Сейчас он читал выписанные из Столицы газеты, что собрались на подоконнике высокой стопкой.       Как-то само собой сложилось, что Данковский стал частью города. Он вплотную занялся развитием медицины и образованием детей, и хотя многим изменения были не по нраву, вытравить его из города уже было невозможно. Даниил сплелся с местностью, как корни разных растений, живущих на маленьком клочке земли, сплетаются меж собой. Ещё бы появился иммунитет от запаха твири, и жизнь стала бы вовсе замечательной…       В дверь постучали. Не успел Данковский отозваться, как незваный гость вошёл, хлопнув дверью по стене. Ещё не видя его, Даниил тихо выругался. От гостя шла волна густого ненавистного запаха, смешанного с запахами земли и крови, а так мог пахнуть только Бурах.       — Чего тебе? — спросил Даниил.       Медведь, обычно не утруждавший себя манерами и обходительностью, вдруг потупился и сказал:       — Ева меня позвала. Сказала, плохо тебе.       Даниил вздохнул и слабо улыбнулся. Ева, милая, славная, тревожная Ева… Она пыталась заботиться о Данковском как могла, а замкнутый бакалавр так же неловко помощь принимал. Обычно такое внимание радовало, но сейчас был иной случай.       — Да, плохо, — сказал Даниил. — И как только ты пришёл, стало ещё хуже.       — Твирь, да?       — Именно.       Даниил хотел разозлиться на гаруспика из-за того, что тот пришёл и принёс с собой удушающий запах, но не мог. Вид смущенного и растерянного менху, обычно столь уверенного в себе, не мог оставить равнодушным никого. Не оставил и бакалавра, хоть и поговаривали, что нет у него сердца. Было, пусть и спрятанное за замками и шифрами. А Бурах шифры знал.       — Ты знаешь, что сделай? Забей другими запахами.       — Какими?       — Тоже травными. Но они не твирь, так не действуют. А пахнут приятно.       — Хм. Что за травы и где взять их?       — В Театре. Со времен чумы остались, мортусы их в клювы запихивали. Я и принести могу.       Данковский слабо улыбнулся.       — Спасибо, Тема, — одними губами произнёс он, чтобы никто не услышал. Интуиция подсказывала, что за стеной стоит Ева и подслушивает их, а расстраивать девушку не хотелось.       Артемий понимающе кивнул и ушёл, не попрощавшись.       Пока его не было, Даниил сшил себе маску-мешочек на лицо. Здесь, в городе, не было мужских и женских занятий, все умели делать всё, и эта многогранность тоже была корнем, что оплела столичного гостя. Вскоре вернулся Артемий, они набили маску травами, зашили отверстие и плотно завязали на лице. Аромат сухих цветов тут же заглушил собой проклятую твирь, и Даниил блаженно прикрыл глаза.       — Я с тобой побуду, — пробасил Артемий. — Посмотрю, чтобы от этих травок побочные эффекты не вылезли. Не должны, но…       Оба знали, что побочных эффектов не будет. Мортусы пахали в них по двенадцать часов, и если бы от трав начиналась головная боль, то врачи знали бы. Даниил мягко прикоснулся к руке Артемия — широкой, грубой, в шрамиках и с мозолями, такой родной и любимой. Гаруспик лишь улыбнулся одними глазами.