Вы мой кумир

      …Сквозь рассеивающуюся пелену обморока изредка прорезались всхлипы. Сдавленные и глухие, они, время от времени перерастали в тихий, едва слышный плач, прерывавшийся прочувствованной бранью да выразительными восклицаниями.       Однако, все поползновения его разума оказались тщетными — как ни пытался, он так и не мог представить, что же, собственно, произошло. Тело отчего-то неприятно ныло, особенно чувствуясь, да что там, пульсируя болью в районе плеча, и это непрерывное и раздрающее жжение заметно опережало все остальные ощущения, и будто бы даже заглушало их, постепенно усиливаясь и разнося импульсы по всему телу.       Наконец, мужчина с усилием открыл глаза и узрел перед собой до боли знакомого ему человека. Еще пара мгновений — и на его лице явственно отразился испуг. Он и не помнил, когда в последний раз испытывал нечто сродни переживаемому теперь. Все было так, будто в самом дурацком сне. Сне… наяву. Кажется, увиденном сотни раз разными людьми и столь же много раз рассказанному, но в самых различных, в самых ярких и животрепещущих его вариациях. Вот — тебя нагоняют преследователи, от которых ты столь отчаянно, что есть сил, бежишь — мчишься, преодолевая все мыслимые и немыслимые преграды, уже и не помня, с чего все началось: в какой это отрывок времени и отчего ты стал беглецом?.. Еще совсем немного и тебя, наверно, настигнут; от столь ненавистных врагов, кажется, совершенно невозможно спастись или скрыться — и вдруг, разумеется, в самый неожиданный момент руки и ноги немеют, а ты будто бы не в силах ступить и шага: тело отказывается подчиняться, объявляя забастовку… А страх, присущий всем земным существам, тем временем нарастает, усиливается и множит все в разы, парализуя каждую клетку тела ужасом.       Сознание, видимо, вспомнив о своих обязанностях, вдруг услужливо изложило перед ним цепь предшествующих событий, промотав их щелчками как в киноленте. А беспорядок, наведенный им, вкупе с тем, любезно подсказал и другие обстоятельства — стоило бросить на этот бедлам лишь взгляд. Он находился по-прежнему в комнате Евгения, только вот лежал теперь на кровати, взгромоздившись сразу на двух подушках.       …Несколько долгих и, казалось, нескончаемых минут он выслушивал пламенные оправдания парня, с лица которого лишь недавно исчезли слезы, о чем так живо свидетельствовали не только красные и виноватые глазки, но и опухшая от слëз физиономия. Теперь же он как никогда напоминал истеричную девицу — успел за небольшой промежуток времени излить перед ним душу и признаться во всем содеянном, и вместе с тем легко упрекнуть его, Андрея, в произошедшем.       «Еще немного — и, может быть, ты извинялся бы перед трупом», — в сознании скользнула очередная мрачная мысль, однако в слова ее облечь мужчина так и не решился; вовсе не в в том он был состоянии, чтобы отчитывать теперь парня, да и был ли в этом уже хоть какой-то толк?..       Актер все так же слушал его, не пытаясь прервать или вставить какую-нибудь реплику. Однако, вместе с тем, он не обращал внимания и на паузы, которыми парень столь недвусмысленно подчеркивал: ему стоит продолжить вести с ним «диалог». —…можешь, конечно, и не разговаривать — я это заслужил, — донеслась до его слуха очередная отчаянная фраза, после коей последовала еще одна тирада извинений. — Я хочу знать: долго ли я был без сознания? — наконец заговорил мужчина, обрывая бессмысленный и совершенно нелепый, на его взгляд, монолог. В голосе же его без всякого труда прослеживался и холод, и укор. Очевидно, ему требовались покой и по возможности уединение, но вовсе не выяснение отношений: последнее он предпочел бы отложить на потом.        ...В ожидании ответа он направил взгляд к потолку, о чем ему вскоре пришлось пожалеть — неожиданно у него вновь закружилась голова, словно после хорошей пьянки, так что пришлось даже прикрыть веки. Но даже так ему мерещилось, что как-то уж больно высоко и странно располагается потолок, словно нависая над ним эдакой лавиной, готовой вмиг сорваться и обрушиться на его многострадальную голову.