Brand new champ

— Хэмилтон, и как это — быть геем? британец давится протеиновой смесью, когда Макс догоняет его в холле отеля после пресс-дня в четверг. после того как Льюис озвучил свою ориентацию, Максу определенно полегчало, но остался один из ключевых вопросов, которые задать сразу он не смог: есть ли чувства симпатии между ними? или это хитроумная попытка семикратного отвлечь Ферстаппена психологическими играми от главного сражения на треке? — надеюсь, ты сейчас не о физиологии процесса? — Хэмилтон иронично поднял бровь. — нет, конечно! физиологию я вообще даже не пытаюсь осмыслить. для меня секс — это женщина. как мужик… фу, блять! то, как голландец кривился, буквально отплевываясь, вызвало у Льюиса искренний смех: — зайдёшь, или продолжишь орать на весь коридор? — он приложил карту к замку своего номера и распахнул дверь. наверное, не хотел, чтобы их разговору нашлись свидетели. — я о другом спрашивал. — голос Макса, чуть с хрипотцой, посерьезнел, — как тебя воспринимают, как к тебе относятся? я понимаю, что ты не кричишь об этом на каждом углу, но ведь и не особо скрываешься, поддерживая меньшинства. как ты себя ощущаешь, когда держишься за руку с парнем, а на вас глазеют? Хэмилтон закусил нижнюю губу, но улыбка вырывалась из этого препятствия. — я не делаю этого на публике, так что «все» — это обычно близкий круг. но если тебя интересует, — в его глазах блеснул азарт, — согласен побыть геем на пару минут? — зачем? — он с недоверием опустился в новомодный причудливой формы диван в гостиной, на расстоянии вытянутой руки от британца. — чтобы ответить на твой вопрос, — Льюис развернулся в пол оборота и немного наклонился вперед, в сердцах однозначно наслаждаясь, что он зачинатель тех переживаний, которые испытывал Макс, сталкиваясь с абсолютно новым для себя миром. — гхм, — Ферстаппен прикидывал варианты: он сам это начал, а если откажется, то только из-за страха перед неизвестным? ну уж нет. — давай. целоваться взасос, надеюсь, не придется? — ни к чему до такой степени погружаться в эксперимент. твоя невинность останется нетронутой, обещаю. закрой глаза. Макс выполнил просьбу. — и сразу о физиологии, — услышал он голос Льюиса. — секс, а особенно секс между влюбленными — это, в первую очередь, обмен энергией. я сейчас дотронусь до твоей руки. он предупредил, вероятно, для того, чтобы тот не начал дергаться и кривиться от отвращения. потом накрыл его ладонь своей. рука Макса лежала чуть выше колена, на бедре, поэтому сейчас тыльной стороной он касался своих джинсов, а внешней — тёплой ладони британца. жест был невинным, но быть в телесном контакте с мужчиной, при этом обсуждая сексуальные предпочтения — не то, что он обычно делал. — представь, — продолжил Льюис, — что эта рука не моя, а какой-нибудь женщины. ты просто ощущаешь чужое тепло. и если эта женщина тебе нравится, то ее тепло будет приятно, даже если ее ладони сухие или с мозолями от какой-нибудь тяжелой работы. если бы тебе нравилось в ней все остальное, если бы ты любил ее, то даже не обратил бы внимания на мелкие недостатки. ты бы принимал это тепло наслаждаясь. в чем смысл тогда? в этом обмене теплом или в мягкости ее рук? это если говорить о симпатии и любви. с сексом ситуация еще проще… Ферстаппен не выдержал и открыл глаза. британец, улыбаясь, спокойно убрал свою ладонь с его. — ну, и как оно — быть геем, Макс? — Льюис уже снова развалился на диване. его вопрос касался не только этого их «эксперимента». — ладно… — начал он, хоть это было трудно. — я не могу сказать, что меня совсем ничего не беспокоит. но больше склоняюсь к тому, что мне это не нужно. я не вижу смысла кардинально меняться, просто потому что нечто неожиданно ворвалось в мою жизнь. сезон закончится, мы не будем видеться, я вообще перестану об этом думать. — я не собираюсь заканчивать в этом сезоне, — он пожал плечами, ухмыляясь. — и еще долго буду здесь, рядом. каждый уикенд. — пусть так. это как испытание... квест в игре. если сейчас сверну не туда, то потеряю свое стабильное состояние, преимущество и выйду из борьбы за титул... провалю всю миссию. — но хочется свернуть именно не туда? — уточнил он. Макс напрягся. стало как-то неуютно — от нервозности или оказавшегося неудобным дизайнерского дивана. — нет. я вообще не верю, что это по-настоящему. думаю, ты расчётливо хочешь вывести меня из игры и оставить ни с чем. иначе с чего вдруг это внимание? — значит вот какого ты обо мне мнения, — Льюис хмыкнул, встряхнув головой, и подался всем телом по направлению к голландцу. еще до того, как он ответил, Макс понял. понял еще тогда, в Бразилии, просто не позволял этой мысли оформиться. а Хэмилтон поднял голову, чтобы в приглушенном освещении апартаментов Макс видел его глаза: — ты мне нравишься. достаточно сильно, чтобы я прикрывал тебя от скандалов в СМИ, помогал разбираться в эмоциях, был искренним с тобой, раскрывал свою ориентацию. да — это в конце сезона, где ты мой главный соперник, и по канону я должен тебя презирать и желать превзойти with no doubt, а никак не содействовать экзистенциальным поискам, — после короткой паузы добавил: — я бы тебе сказал больше, но тебе и этой инфы с лихвой хватит. я не хочу на тебя давить... но и бесконечно сомневаться ты тоже не сможешь. Макс замер, пытаясь переварить услышанное. — это нечестно, — очень тихо сказал он. — я не могу представить, что смог бы пойти... ну на все, понимаешь? — понимаю, — британец пододвинулся к нему. — а зачем идти на все? думаешь, что я тебя заставлю делать то, чего ты не захочешь? в твоей игре, если вступил в нее, то обязан пройти всю миссию до конца без права выхода, что ли? Ферстаппен грандиозным усилием воли заставлял себя не отпрянуть, не оборвать разговор, выскочив из номера. — я... не знаю. — тогда давай просто попробуем? — что? — а вот это уже паника. он дышал неровно, рвано, одновременно боялся и хотел узнать, что Хэмилтон имеет в виду. — Макс, один этап. закрой глаза. доверься. он наоборот, распахнул их еще шире, но дышать перестал. Льюис усмехнулся, сокращая расстояние между ними. его карие глаза стали почти черными, но, вынырнув из них, Макс невольно перевел взгляд на его губы. тут же отвернулся, уставившись в окно, за которым на город уже опустилась беспросветная арабская ночь. Хэмилтон правой рукой коснулся его небритой скулы и медленно заставил снова повернуться к нему, а потом продвинул ладонь на затылок, пропуская сквозь пальцы русые волосы, надавил, приближая к себе. он мог бы откинуть эту руку, мог бы ударить его. но не сделал этого. — закрой глаза и выйди из игры, когда захочешь, — прошептал британец уже так близко, что Макс ощутил теплый воздух его дыхания. и на этот раз выполнил просьбу. Льюис коснулся губ мягко, едва прижимаясь, но Макс ответил почти сразу, сам от себя этого не ожидая, — когда у тебя закрыты глаза, ты не можешь делить мир на правильное и неправильное. он растворился в легкой ласке, очень медленной, слишком ненавязчивой, чтобы пугать. и возможно, первый немного усилил темп, а Хэмилтон как будто этого и ждал, тут же переключив передачу. еще сильнее надавил на его затылок, проникая языком в рот. «что мы творим?» — пронеслось в голове у голландца. стало теплее, гораздо теплее, и Макс даже не вздрогнул, он принял, он ответил. ладонь сама легла на шею Льюиса, чтобы и он мог контролировать темп. теперь Макс сам напирал, а потом отвечал на его напор. без анализа, самокопания и сверки с реальностью... просто темп, который нужно было поймать, чтобы сократить отставание на следующем круге. дыхание сбилось, тело двинулось вперед, чтобы усилить и без того растущее напряжение. Льюис все еще осторожничал, чтобы не пугать парня, но удержать себя уже не мог. одной рукой он крепко прижимал его к себе, а другой скользнул между ними, сжав внутреннюю часть бедра голландца. Ферстаппен простонал ему в губы. и Льюис отстранился, а потом прижал свой лоб к его. Макс открыл глаза, но дернуться назад ему не дала рука, до сих пор твердо лежавшая на затылке. — Макс... он молчал, успокаивая дыхание. захотелось скинуть эту татуированную руку, чтобы получить свою свободу обратно. — Макс, — повторил он так же тихо. — сейчас не копайся в себе. не оценивай. — отпусти, — выдавил голландец. Льюис тут же убрал руку и отвалился назад, упершись спиной в диван. волосы Ферстаппена были взъерошены, взгляд расфокусирован, а сосуды, близко расположенные к светлой коже, проступали теперь красными пятнами по лицу и шее, скрываясь за воротником форменного поло.

значит вот так ты «не веришь, что это по-настоящему»?

наверное, Макс просто не мог последовать его совету. не то чтобы он занимался сейчас тщательным самокопанием, нет. просто в голове царствовала мутная каша. белиберда из бессловесных ощущений и паники. — не планировал так далеко заходить, — он потер переносицу, избегая взгляда Льюиса. голова слегка кружилась, но он поднялся и подошел открытому окну. — Макс, — снова начал британец, встав рядом ним. — все уляжется само собой, не насилуй себе мозг пустым давлением. он смог посмотреть на Льюиса. дреды в беспорядке едва касались плеч, лицо было расслабленным, но глаза с вниманием и трепетом исследовали его, считывая реакции. Макс взглянул на себя, смотрящего на него. сейчас ему было одновременно и стыдно, и спокойно. ему нравились его глаза, волосы и губы, даже когда они вот так плотно сжаты. — нужно спать идти, пока чего похуже не натворили, — резюмировал Макс, с шумом вдыхая воздух. — ага, — но вместо того, чтобы пропустить его к выходу, Льюис притянул голландца к себе, вновь целуя распухшие губы. теперь-то это точно не получится списать на случайность. — Льюис, я серьезно, — вырвался Макс, вытирая губы тыльной стороной руки. — я дурак, прости, что завел тебя. черт! — он выругался и пошатываясь пошел в сторону двери из апартаментов. Хэмилтон отступил, понимая что парню нужно было переварить новый опыт. — так что, мы до сих пор приятели? остановившись на пороге, Макс задумался или оторопел от новой панической волны: — вряд ли.