Одинокий волк

Одинокий волк шел по заснеженным рельсам заброшенной железной дороги, убегающей вдаль по полю, окруженному хвойным лесом. На его плече болтался, постукивая о бляшку противогазного подсумка обрез винтовки Мосина, укутанный в лоскуты, оборванные с одежды убитых волком странников. Его лицо было скрыто под противогазом гп-5, а волосы под широкополой шляпой, лишь пальцы, торчащие из остатков оборванных перчаток не страшились белой холодной смерти и были готовы нажать на спусковой крючок. Рядом с подсумком, на ремне волка крепился доядерный касетный Sony Walkman с тянущимися под резину противогаза проводами наушников. Под плеером на карабине болтался под подолами черного заснеженного плаща счастливый Швейцарский нож, подарок матери и последняя о ней память, последняя память о доме, и хотя волк отвергал всякого рода удобства старого буржуазного мира, этот символ детской невинности он постоянно носил на поясе ещё с восьми лет, не расставаясь ни на день. На груди волка сверкал на зимнем солнце документ на землю, металлический значок маршала США, блестящий значок по началу был негласным атрибутом хозяина територии, хотя после его стали носить все, рядом со значком маршала были приколоты два значка шерифа, взятые с трупов бывших претендентов на землю и ее богатства, но для Волка, как и остальных, это были лишь красивые брошки, тем более, что он не останавливался на одном месте дольше чем на неделю, он испытывал неприязнь к любого рода привязанности, и шёл по пустошам и лесам вперёд, в поисках чего-то, он убивал всех несогласных и недовольных его появлением, но никогда не стреляя первым, оставался последним стоящим. Волк истреблял всю погань нового мира: ожесточенных психов и фанатиков, главарей бандитов и их последователей. Волк глубоко грезил старым спокойным миром с его уютным устроем и прелестями капитализма, но презирал его, предпочитая жизнь анахорета, странствующего ожесточенного аскета, который жить мог лишь в новом мире, где царствует метал, но не золото, а свинец, где бумагой не расплачиваются, а расжигают костер, где правда есть сила, и ложь порицаема. Он искренне любил эту жизнь, как в младенчестве любил мать, третий удар сделал его человеком, человеком в интерпретации: "Самодостаточность, сила в связке с холодной расчётливостью" . Он стал человеком лишь когда мысли уступили первенство подсознанию и инстинктам, когда волк вырвался наружу из-под толстой свинной кожи, подавив синтиментального фотографа, инфантильно привязаного к камере и работе, страшащегося потерять работу, и поэтому молча сносившего нападки начальства, покорного и согласного, человека с глянцевым мировосприятием и газетным мышлением. Рельсы уходили на сотни метров вдаль и заворачивали за поворот, скрытый за хвойной изгородью и белой дымкой, поднятой бушующей стихией ветра, гонящегося за облаками, что всегда идут с опережением, в своей философии волк представлял себя ветром, неизменно преследующим белые перистые облака, скрывающие в себе или прекрасную тайну, или грозовую тучу, но цель, какой бы она ни была, стоит стараний. Волк не восхищался прозрачной пеленой, не пел гимнов ветру и облакам, его потёртые годами ботинки скрипели на междушпальном снегу, в воздухе пахло тревогой. Батарейки в кассетнике разрядились от холода, и волк погрузился в раздумья, спасением от которых и была музыка. Он много думал о прошлом, размышлял об ошибках и вариантах развития действий, итогом каждого мозгового процесса была мысль о своей ничтожности и паршивости, волк многого не смог себе простить, слишком много, чтобы сразу всё вспомнить: мелочи, ссоры, нерешительность, упущенные возможности и любовь. Об упущенной, или скорее отпущенной любви, волк старался думать меньше, но думал всё чаще, и боль с каждым разом становилась всё острее. Он проклинал свои сомнения и страхи, от счастья его отделяло одно письмо, одно слово, но он молчал, страшился написать лишнего, показаться чрезмерно увлечённым, навязчивым, по сему в общении он надевал маску юмора или галантности, но не был собой, за гардеробом масок он потерял себя, его истинное лицо стало тусклым без света жизни, прилизаной карикатурой на его окружение, стереотипной пустышкой. Глухое эхо выстрела отвлекло Волка от самобичевания, он вышел на холм, с которого всё поле было распростёрто и открыто как карта. Снег облепил обледеневшие полы когда-то мрачно-черного плаща, ныне цвета пыли и грязи, зрительные стекла запотели от тяжёлого дыхания волка, высматриваюшего местных обитателей через фиксированный восьмикратный оптический прицел, отделенный от оружия, а скорее никогда его и не видевший. В поле были видны лишь молодая поросль и увядающие очертания тропинки. Волк настороженно опустил подзорную трубу, на поле двигались лишь сухие мёртвые колосья дикой травы да свежий порошковый снег, гонимый норд-остом в сторону мертвенно-сероватого с проблесками хвои перелеска, но он чуял жизнь, чуял обман, а его смрад он ни с чем не спутает. Волк спустился с холма и осмотрел просторы второй раз. На границе леса переодически выглядывал подглядывающий силуэт, подобный силуэту Волка, будто тень. Волк выпрямился и приветствовал незнакомца индейским приветствием поднятия руки. Молодая берёза по леевое плечо Волка со скрипом рухнула наземь. Силуэт стрелял, но промазал. Волк бросился в снег и взведя затвор стрелял на слух, по направлению силуэта, прицеливаться было некогда. Раз, два, тишина. Ползком волк добрался до ближайшей ямы и скатился в снежное углубление. Силуэт снова промазал. Волк взвел затвор и прицелился в стенку ямы в направлении выстрелов. Снег засыпал Волка, силуэт сбил снежное прикрытие, освободив прицельную линию для огня. Один точный выстрел, одна вспышка, девять грамм свинца. Силуэт упал замертво, предсмертным патроном он сбил с Волка шляпу, проделав в ней ещё одно отверстие. Волк поднял шляпу, отряхнулся как мог и подошёл сквозь глубокий снег, в который ноги уходили по колено, к силуэту. Контрольным выстрелом он вышиб из противогаза силуэта стекло левого окуляра, кровь гейзером забила из распотрошенного отверстия, забрызгав округу багряным, залило правый окуляр и струйка протекла по шее. Из вещей у Силуэта были только прикроватные часы и пустая жестянка. В обойме не осталось патронов. "Я все же убил вооруженного человека"- подумал волк и встал на ноги, оставив пожитки силуэта на снегу. -Я не знал тебя, ты стрелял первым, но ты защищал себя, да примут тебя небеса. Волк осенил тело крестным знамением, присел, отрезал Швейцарским ножем линию ткани от плаща Силуэта и повязал её на древко винтовки. -Память о тебе будет жить, покуда я ношу на плече эту винтовку. Аминь. Волк через половину поля вернулся на железную дорогу и перебирая пальцами лохмотья винтовки, продолжил свой путь дальше по заснеженным рельсам. Достигнув поворота Волк приступил к нескончаемому монологу: "Может хватит с меня роли отпевателя душ? Неужто мне самому нужны эти последние напутствия незнакомцам?". С мыслями о том свете, Волк скрылся в белом тумане, оставив лишь отливающие кровью следы на снегу.