Обычай чужого берега

      Не прошло и недели с их возвращения в Гусу, как Вэй Усянь — на радость Лань Циженю и к некоторой растерянности Лань Ванцзи — сбежал в Цайи. Ко всему прочему ввиду накопившихся за прошедшие полгода затворничества главы Ордена дел, только приходивший в себя Лань Сичень остро нуждался в поддержке брата. Так что Второму Нефриту не осталось ничего, кроме смирения.       Стоит отдать должное, но Вэй Усянь возвращался каждый вечер за несколько минут до комендантского часа и, наскоро омывшись, уютно устраивался под боком мужа, засыпая сразу после исполнения супружеского «каждодневного» обета.       Молчание Вэй Усяня по поводу того, что же он делал уже четыре дня в Цайи, немного настораживало.       На пятый день тёмный заклинатель наконец остаётся в цзинши, не убежав едва ли не с рассветом, как делал в предыдущие дни, а растянувшись на постели с видом самого довольного кота в Поднебесной.       Действительно настораживает и беспокоит!       Ванцзи приносит завтрак, как в былые дни, прямо в комнату, и прежде чем взлохмаченный супруг приступает к еде, аккуратно расчёсывает и собирает его волосы заколкой из чернёного серебра — его подарок на полгода их встречи на горе Дафань… Что ж, Лань Ванцзи действительно просто искал повод, чтобы дать этому человеку побольше внимания и подарков.       — Гэгэ, — выцепляет Второй Нефрит из лёгкого щебета, — сегодня вечером я хочу украсть тебя, давай посмотрим на закат с дальнего утёса?       — Мгм, — не раздумывая соглашается Лань Ванцзи.       — Я возьму нам ужин из моей любимой таверны, так что с тебя одеяло и чай!       — Мгм.       Закат в зимнюю пору ранний, и сейчас примерно совпадает со временем ужина, и пусть это небольшое отступление от правила приёма пищи в общем зале, но он давно уже не придерживается этого в отношении завтрака, тогда почему бы не сделать то же самое и с вечерней трапезой? Это ведь Вэй Ин зовёт его с собой…       — Ох, Лань Чжань, я и правда на тебя плохо влияю! — мужчина так счастливо смеётся, что нельзя оставить в сердце переживания, нельзя не улыбнуться в ответ, нельзя не склониться ниже и не украсть сладкий поцелуй с этих алых губ…       Завтрак успевает немного остыть, когда они оба наконец чувствуют себя немного насытившимися утренними нежностями.       — Ты сегодня снова уйдёшь? — спрашивает Лань Ванцзи перед тем, как взять в руки палочки. Нет-нет, его совсем не тревожат отлучки супруга с неизвестной целью, он просто уточняет!       — Только за едой ближе к вечеру, — успокаивающе гладит его по колену Вэй Усянь. — Может я смогу чем-то помочь?       — Мгм, — кивает Лань Ванцзи, срочно придумывая подходящее задание, ведь этот неугомонный иначе снова может сбежать! ***       Закат горит алым, рыжим, отсвечивает розовым и сиреневым в надвигающихся с севера кучевых облаках — на фоне синего до черноты неба это действительно завораживает. Лань Ванцзи, расстелив одеяло на любимом месте под старой кряжистой сосной, едва успевает расправить одежды, когда по тропинке бодро хрустят вчерашним снегом знакомые лёгкие шаги.       — Лань Чжань, а вот и я!       На согнутой в локте руке качается наполненная доверху и прикрытая плотной белой тканью корзина. Сам же мужчина вопреки своим привычкам очень аккуратно укутан во все слои ханьфу и даже не застёгнутая тёплая накидка не вносит обычной небрежности. Слишком торжественный вид, от которого сердце Лань Ванцзи пропускает удар.       Что он задумал?       Они раскладывают снедь в четыре руки под рассказ Усяня о забавном происшествии в таверне: пока он скучал за столом в ожидании заказа, к дочке повара пытался посвататься местный пьяница, баял, что с духом собирался для сватовства пять лет и чуть не пропил выкуп, а дева та уже давно замужем и на сносях второй раз — столько собираться-то…       За едой они смотрят на медленно уплывающее в приблизившиеся пушистые облака солнце. Ветер шорохом подхватывает редкие снежинки, треплет волосы и одежду, пытаясь найти в ней лазейку, и Лань Ванцзи думает, что супруг замёрз, иначе почему бы он так быстро расправился со своей огненно-острой лапшой и отставил чашку в сторону, поглядывая на визави с некоторым ожиданием? Что ж, закат и правда почти догорел, наверное стоит вернуться в дом и посильнее натопить очаг: нынешняя зима уже выдаётся щедрой на морозы.       — Лань Чжань, дай мне, пожалуйста, левую руку, — просит Вэй Усянь, стоит лишь Второму Нефриту отложить палочки. Без промедления получив требуемое, мужчина заключает её в свои ладони и лишь после этого начинает говорить о том, что его томило эти дни. — Гэгэ, возможно ты помнишь в нашем недавнем путешествии, когда мы на два дня задержались в том большом портовом городе? Я не рассказал, но на пристани мне встретился корабль из Дуньина. Мне показался забавным их выговор, и я задержался немного расспросить про их берег. В частности я заметил у некоторых из них кольца на левой руке. Подумал ещё, что это артефакты специальные или знак какого-то ордена, — Вэй Усянь тихонько смеётся и, наконец, смотрит в любимые глаза цвета расплавленного золота: в последних отсветах заката они кажутся ещё ярче, и весь Ханьгуан-цзюнь как никогда величественный и сияющий перед ним, сошедший с неба внимательный бог, что вслушивается в этот немного глупый рассказ…       Вэй Усянь прерывисто вздыхает, будто собирая волю в кулак. Вэй Усянь не знает, не видит со стороны, как золотится его кожа, какой чарующей силой околдовывают его почти чёрные в предзакатный час глаза единственного зрителя, как мягким пёрышком щекочет единственного слушателя тихий, переливчатый голос, какое искушение его алые губы, порозовевшие от холода — или смущения? — скулы, чуть дрожащие ресницы…       — Оказалось, что в их стране существует одна традиция: когда двое желают поклясться друг другу в любви и верности, то используют для этого парные кольца. Когда я узнал об этом обычае… Знаешь, мне очень захотелось, чтобы у нас тоже были такие. И… — Вэй Усянь, отняв одну руку от ладони любимого, ловко извлекает из рукава небольшую резную шкатулку. Взгляд Лань Ванцзи прикипает к открывающейся крышке, а потом и к двум совершенно одинаковым тонким серебряным обручам на тёмной бархатной обивке. — Если ты позволишь, то… Лань Чжань, Лань Ванцзи, Ханьгуан-цзюнь — прими от меня этот подарок и позволь мне, такому жадному, знать и чувствовать, что я навсегда в твоём сердце, и этим кольцом на пальце я отмечаю тебя, присваиваю себе, никому не хочу отдавать…       Рука Лань Ванцзи чуть дрожит, когда она, всё ещё объятая ладонью возлюбленного, подаётся вперёд, повинуясь желанию хозяина поскорей заполучить этот маленький символ.       — Подходит, — с удивлением отмечает Лань Ванцзи, рассматривая тонкий обруч на безымянном пальце.       — Конечно! — восклицает Вэй Усянь с широкой улыбкой и лёгким выдохом, будто скинув с плеч гору, а потом, придвинувшись ближе и понизив голос добавляет. — Твои пальцы так часто бывают во мне, что я идеально запомнил их размер…       — Бесстыдник! — смущённо выпаливает Второй Нефрит, заливаясь румянцем не только на ушах, но и до самой шеи.       — Ах, Лань Чжань, кто ещё из нас более бесстыдный?! — едва уняв смех выдаёт Усянь, утирая выступившую в уголках глаз влагу. — Я просто измерил их ниткой, пока ты спал, ну, какого же ты мнения о своём муже, а?       Лань Ванцзи не отвечает. Он пристально смотрит в родные глаза, впитывая их искристое тепло и веселье.       В шкатулке было два кольца.       Он решительно вытягивает свою ладонь из мягкого плена и подхватывает пару своего нового, такого желанного знака принадлежности. На внутренней части отблеском привлекают внимание штрихи, и Лань Ванцзи видит тонкую надпись, тянущуюся почти по всему ободу. Не удержавшись, он стягивает своё кольцо и видит на нём точно такую же.       «Никто кроме тебя».       Сердце в груди сначала замирает, а после пускается вскачь от восторга: именно так он чувствует, именно этого желает — и это обоюдно. Кажется, во вскинутых к лицу Вэй Усяня глазах читается что-то такое, потому что супруг как-то несвойственно уязвимо смотрит на него, прижав ладонь к груди.       — А-Чжань…       Лань Ванцзи властным жестом протягивает окольцованную руку к супругу, и тот совершенно заворожённо повинуется, зеркально протягивая свою. Пальцы чуть дрожат — и от холода почти опустившейся на землю ночи, и от необъяснимого волнения. Они ведь уже супруги, а это просто две серебряные безделицы… В которые он на самом деле вложил сто восемь надежд и желаний, пока сам — не доверяя ювелиру — делал раз за разом под руководством мастера заготовки, неосторожно портил их и начинал сначала.       — Каждый день, что ты рядом, — счастье для меня, — тихо произносит Лань Ванцзи, мягко держа руку любимого. — Каждый день смотреть в твои глаза, слышать твой голос, целовать… Каждый день любить тебя всем сердцем — о большем я и не мечтал. Но… — мужчина осторожно надевает кольцо на тонкий палец и, не сдержавшись — не захотев сдерживаться, — улыбается уголками губ, вглядывается в любимые глаза. — Знать и чувствовать взаимность — высшее счастье. Хочу присвоить тебя себе, хочу принадлежать тебе, А-Ин…       Вэй Усянь не выдерживает: бросается на шею супругу, стискивает в крепких объятиях, утыкается носом в шею — зажмуривается, удерживая вдруг накатившие слёзы радости. И его так же крепко обнимают родные руки, прижимая как можно ближе. Объятия они не размыкают до тех пор, пока мир полностью не погружается во мрак ночи.