Недооцененный музыкант

Обыденный поздний вечер в ресторане. На столиках, что были накрыты белоснежными скатертями, по краям расшитые красивыми кружевными узорами, стоят горящие свечки. С них медленно стекает воск, капая и вновь застывая, создавая прелестнейшие подтеки, пока горит маленькое оранжевое пламя. Пламя, что не гаснет, пока сам на него не подуешь, пока сама свечка не закончится. Оно почти долговечно. И это "почти" так больно отдается в груди наблюдавшего за одной из свечей пианиста, играющего здесь для гостей. В его серых, словно пасмурное небо, глазах со вкраплениями янтаря сиял этот огонек, на который он смотрел с изумлением и восхищением, с прожигающей дыру болезненностью. Чем-то он, кажется, был похож на эту свечку. Плавится и плавится, пока яркий огонь крутится на маленьком кончике фитиля. И светится, хоть и немного, но светится. Уголки рта молодого человека слегка приподнялись, глаза сощурились в каком-то мимолетном приступе заботы и сочувствия. Хотелось коснуться кончиком пальца к этому отпрыску пламени, слегка погладить его, поиграться. Но руки почему-то не дотягивались. Пальцы ныли после очередного беспрерывного проигрыша спокойных мелодий, дабы создать сопутствующую обстановку для гостей этого заведения. А гостьи были разные, но у всех была одна единственная черта - у них были деньги. Все они были богачами, способными сходить в подобное заведение. А что до пианиста, сидевшего на своей кожаной банкетке? Тот попал сюда лишь по велению судьбы. Не было у него никакого состояния, и костюм был лишь один, для этакой работы музыкантом в этом ресторане. И тот был слегка неаккуратен, помят, нитки из него торчали в некоторых местах, черная в мелкую полосочку ткань уже изрядно сносилась, оставляя еле заметные потертости. На туфлях начинал трескаться лак, так что кожа на обуви выглядела неопрятно. Но ноги не всегда были видны: они лежали на педалях, что с каждым плавным нажатием меняют тембр звучания. Хотя, казалось бы, что даже если такие туфли были выставлены хоть на показ, прекрасно вися на краях фортепиано, посещавшие данное заведение гости все равно не обратили бы внимание. "Да кто это пианист? Кому он сдался? Пойдем лучше закажем дорого вина, легкий салат и стейк для моего любимого джентльмена, а он пусть играет, чтобы не было так скучно и тихо", - думали дамы, блестящие своим изяществом, проходя мимо неприметного юноши за музыкальным инструментом. Юношу этого звали Николай Васильевич Гоголь. Был он высокого роста, из-за чего игра на фортепиано заставляла его спину изгибаться под стать инструменту, оставляя неприятную боль после смены и прогрессирующую болезнь позвоночника. Мальчишка был стройным, красивым, с несколько женскими чертами лица, особенно губами и ресницами. На голове растрепано висели белые прядки завивавшихся волос, а с затылка плелись прядки тонкою косичкой, что висела на округлых плечах, скрытых под рубашкой. Его жилет, тот самый, что был потерт, хорошо подчеркивал естественное изящество его талии; брюки, все из той же ткани, прилипали к слегка объемным ногам, создавая плавность в его образе, особенно, когда тот активно жал на педали при игре. Глаза были у него необычные, и, повторяясь в описании, цвет у них был серый с маленькими камушками янтаря у зрачка. У левого глаза по непонятной причине для многих был шрам, кажется, еще с детства. Такая невообразимая деталь придавала его женскому портрету, казалось бы, некую серьезность и холодность, будто бы он уже "где-то был да что-то повидал". Был он выпускником музыкальной академии, закончил он все на отлично, и учителя частенько хвалили его за потрясающую игру, способную зацепить сердца многих. Будто бы он мог достать до тех самых струн души людей, что пальцы его могут настолько умело описывать пируэты по клавишам фортепиано, что и Моцарт бы позавидовал такому таланту. Да, они уверяли его, что он будет самым что ни на есть популярнейшим пианистом, что будет он выступать в лучших залах и, может даже, с лучшими скрипачами страны. Однако, почему-то, юноша двадцати двух лет отроду не мог даже с такими талантами найти работу, и только в двадцать три, целый год сидя дома, дядя смог пристроить его лишь в ресторан его знакомого. Место, где люди смотрели на него, как на пустое место, будто бы он даже не человек, а какая-то музыкальная шкатулка. Завел себе, завел маленькую коробочку, и заиграла мелодия по пластинкам внутри, что звонко ударяются о маленькие выступы в железном "барабанчике". Считать его за полноценного музыканта казалось остальным будто бы глупой затеей. Главное, что в ресторане есть живая музыка, пусть и не слышимая для многих ушей посетителей. Лишь немногие из тех, кто приходил, в частности дамы, одаривали Николая своим вниманием. Они мечтательно склоняли головы, наблюдая за прикрытыми глазами пианиста, что был будто бы в своем мире. Не хотелось расстраиваться, что никто не слушает тех душевных терзаний, что он вкладывает в каждую с трудом выдавленную ноту. Недооцененный музыкант, которого не смогло принять общество. Пианист, которому светило будущее, полное незабываемых концертов и восторженных криков. Но кто-то когда-нибудь аплодировал ли Николаю? Кто-то хлопал в ладоши, когда он кончал свою последнюю ноту, самую жалостливую, самую трепетную, будто бы быстро скатилась по щеке слеза, расплываясь соленым вкусом по губам? Лишь может, только в академии. В ресторане он всегда чувствовал себя лишним, отчужденным, словно он играет за бетонной стеной или, может, он просто был в мантии-невидимке, потому что редкостно его напряженное за игрой лицо одаривали восторженными блестящими зрачками. Бывало, он играл настолько чувственно, настолько пытался выплеснуть все, что было у него на душе, что он и вправду начинал плакать. Тогда он быстро вставал из-за фортепиано, вспрыгивая с банкетки, как будто он сидел на горящих углях, и убегал в уборную, а стульчик со скрипом вертелся у инструмента. Но даже в таких моментах люди лишь косились на него, приподнимая бровь. "И что это за музыкант такой: уходит среди своего рабочего дня невесть куда", - наверное, так думали посетители, которым досталась возможность увидеть такое поведение от лица Гоголя. Но все же был один человек, что бросал на него иногда взгляды, полные впечатления. Был этот человек скромен, но солиден. Носил поглаженный костюм, остроносые туфли блестящего черного цвета. Руки часто держал за спиной, пока шел к своему столику, смотрел несколько сурово, имел нахмуренный вид и, кажется, временами пребывал в какой-то неведомой тоске. Взгляд его всегда устремлялся на плавающее алое вино в бокале - к слову, единственное, что он заказывал здесь. Иногда, бывало, он мог взять какое-то блюдо, но по какой-то причине съедал он не более половины, потому и ловил на себе слегка удивленные взгляды официантов. Что было в нем наиболее интересно? Имел он волосы длинною по плечи, с каким-то невероятным отливом индиго, но были они необыкновенно прямыми, казалось бы, даже грязными. Хоть взгляд его и оставлял на себе холодный осадок, но глаза были неким произведением искусства, картиной "Ночь Ван Гога" в фиолетовых и пурпурных тонах. Осматривался он осторожно, к официантам обращался кратко и, казалось бы, не был заинтересован в происходящем вокруг. Приходил он один, даже без спутницы в виде какой-нибудь молодой женщины, хотя на вид ему было под двадцать семь. Был он болезненно худощав и, кажется, иногда у него даже тряслись бледные руки, горб неуклюже выглядывал из-под черного пиджака. Своими тонкими пальцами он любил водить по ободку бокала, высматривая все краски вина, что было в нем налито. За вечер, в полном одиночестве, в таком же незаметном образе для остальных людей, он выпивал бутылку, а иногда даже две. Приходил он чаще всего по пятницам, ближе к самым поздним часам работы: видимо, чтобы было поменьше людей. Он любил одиночество. Либо так казалось лишь на первый взгляд. Николай увидел его первый раз еще совсем давно, когда прошло только пару месяцев с начала его работы. Он был готов сдаться, бросить всю свою музыкальную карьеру, пойти устроиться на работу получше, пока не появился этот мужчина. Он зашел тогда, кажется, очень резко. Глаза его быстро оббегали помещение, освещенное свечами и несколькими лампами сверху. Само заведение, к слову, было мрачновато, особенно в вечернее время суток. Здесь были темные стены и полы, только скатерти создавали некий контраст на фоне всей этой тьмы вокруг. Человек слегка потупил, пару раз моргнул и взглянул в сторону музыканта, что собирался было начинать играть очередную мелодию. Не придав этому особого значения, он прошел вперед, пробираясь сквозь заполненные столы, слыша за собой какие-то дамские сплетни и запах ревности мужчин. Но вдруг по ушам ударила первая нота. Затем ударила вторая, третья, четвертая, пятая. Они шли быстротечно, наполняя зал какой-то неутомимой болью и тоской, будто бы кто-то плакал в этой песне, просил помощи. Федор остановился у свободного столика, опершись на громоздкий стул рядом, и вновь устремил взгляд в сторону пианиста. Тот отчаянно ударял пальцами по клавишам, сжимал свои веки, подрагивали кончики рта и, кажется, по вискам даже стекал пот. Хотелось взяться за сердце, наблюдая, как этот парень пытается докричаться, пытается "быть". Тогда-то Гоголь открыл глаза и увидел неподалеку этого мужчину. Зрачки с серо-янтарной радужкой резко направились в сторону слушателя. Сердце замерло, потом быстро застучало. Застучало так, что, казалось, еще чуть-чуть - и оно начнет танцевать вальс на полу, скользя по собственной крови. Это был первый мужчина, да даже первый человек, что слушал его с таким большим вниманием, что словно цветок распускался в груди от одной мысли об этом. Кончики пальцев продолжали жать ноты, ноги перебегали по педалям, вновь и вновь зажимая их. Мелодия стала медленнее, будто бы что-то внутри Николая утихомирило бурю. Появились мажорные нотки, что скакали по невидимой паутинке, прыгали и пружинились, с задорностью отскакивая. Янтарные капельки словно прокатились по всей радужке, словно маленькие золотые рыбки. Зрачки радостно забегали и рот машинально приоткрылся, расправляясь в несколько смущенной, но такой счастливой улыбке. Его услышали. Ради него встали, даже не садясь за стол, чтобы ощутить его игру, пустить все звучание внутрь, к своему сердцу. Гоголь разглядывал гостя без всякого стеснения, удивляясь его красотой, освещавшей зал получше всяких свечей. Он скользил по волосам, вглядываясь в каждый малейший отсвет, искорку, что как солнечный зайчик проходила по прядям волос, стекающим на островатые плечи. Пиджак полнил его дрыщавое тельце, выставляя мужчину как серьезного человека, может, даже как известного бизнесмена или программиста. Что-то мгновенно потянуло его к нему, захотелось подойти поближе, разглядеть каждую черточку лица, хотя бы спросить имя этого незнакомца. За короткий миг соприкосновения глазами Гоголь понял одну вещь. Понял, что этот человек ощутил настроение той мелодии, ощутил и впустил частичку души в свое сердце, позволил ей задержаться там, лаская каждую клеточку крови. Чувство неимоверной доброты и какой-то нежности наполняли грудь, не давая спокойно вздохнуть. Кажется, он даже начал слегка сбиваться, песня получалась какой-то смешанной и неясной. Что же это такое? Почему же так тянет к какому-то красивому посетителю, что смог одним лишь своим взглядом взорвать сердце, наполнить его кровью, заставляя разгонять ее по всем венам и артериям. Даже мимолетный румянец выступил на слегка пухлых щеках, глаза сощурились от нахлынувшей улыбки. Но мужчина отвернулся, сел на место, направив взгляд на прибывшего официанта. В руках он вертел меню, разглядывая цены и ассортимент. Руки его гладили кожаную обложку вставленного листа с блюдами и напитками, от чего синеватые вены выступали на тонких бледных запястьях. Гоголь не мог оторвать взгляд от всего изящества, что таил в себе этот образ. Но, даже когда это незнакомец отвернулся, все равно внутри молодого музыканта оставался приятный осадок, который позволил ему играть дальше. Играть, фиксируя взгляд на изгибах тела посетителя, что в ожидании уставился на окружающих людей. То было начало, положенное начало...