Недооцененный музыкант

5 февраля

«Думаю, никогда не поздно начинать делать записи, страдая от одиночества. Эта книжонка, по которой у меня сейчас плавными линиями вьется ручка, давно была заброшена в какой-то далекий ящик моей скромной комнаты. Стоит начать с того, что я не писал в ней очень долгое время, хоть и обещал себе вести дневник каждодневно. Когда-то не хватает сил, когда-то день бывает настолько скучным и необычайно обыденным, что и двух слов здесь не напишешь. Но, кажется, жизнь моя немного становится лучше и расцветает с каждым днем. Да, тот самый посетитель, о котором я думаю уже на протяжении недели. Тот, что зашел в прошлую пятницу. Тот самый, о котором были мои мысли практически без перерыва на другие. Интересно, почему именно его зацепила моя мелодия, хотя она была абсолютно импровизированной? Я даже и не знаю, что и думать. Может быть я на самом деле играл хуже обычного и поэтому заслужил негативное внимание к себе? Хотя, кажется, в его глазах не было и тени презрения…»

Холодный февральский вечер. Снег неустанно осыпает улочки города, что освещаются мягким желтым светом фонарей. Асфальт намокает, позволяя тонкой простынью устилать его серую каменную плитку. За окном идут разодетые в теплые пальто женщины с завязанным на шее плотным комком шарфом, под руку они держат мужчин или, по обыкновению, сумочку. Снежинки цепляются к окнам ресторана, стекая по стеклу капельками холодной воды. Посетителей в этот вечер, конечно, больше, чем обычно: многие заходят сюда укрыться от непогоды, да и заодно перекусить чего-нибудь, на что хватит денег обычным прохожим. Хотя, на самом-то деле, цены здесь не были настолько заоблачными, как может показаться. Все терпимо и все в рамках разумного, если разглядывать блюда абсолютно типичные и классические для таких заведений. Все рассаживались по своим местам, заигрывали глазами друг с другом, приятно льстили, уважительно обращались к официантам. Все шло своим чередом. Пальцы мягко ходили по клавишам фортепиано, не нажимая на них. Сейчас — небольшой перерыв, затем — снова игра. Гоголь окидывает взглядом помещение, рассматривая гостей. Люди одеты красиво, выглядят ухоженно и гламурно. Дамы носят красивые платья, даже некоторые с блестками или красивыми уточненными подолами, что прижимались к ногам девушек, делая их фигуру схожей с песочными часами. Кто-то носил даже перчатки по локоть, подобная какому-то старому стилю, может быть, века так девятнадцатого. Мужчины носили костюмы: в классическом виде это был пиджак с одетой под низом белой рубашкой и брюками, которые держали красивые кожаные ремни со сверкающими пряжками. От всех этих людей по ресторану проносился запах дорого парфюма, обычно цветочных оттенков, ибо чаще всего душились именно женщины. Посетители сидели за столиками: девушки игриво ложили локти на стол, подпирали голову ручонками, сладко разглядывая мужчину напротив, моргали глазами и тихо хихикали, когда те начинали шутить. Такая обстановка, наверное, была несколько смущающей.

«Честно говоря, многие люди вызывают во мне смешанные эмоции. Все они выглядят какими-то будто пересахаренными, слишком идеальными и кажутся умными, разумными людьми. Но что о их разговорах? Что-то простое, обычно таящее в себе намек на желание залезть друг к другу в постель; разговоры про недавние события, работу, личную жизнь. Конечно, не обходилось без деловых встреч в таком заведении. Правда, такие встречи сразу были заметны: тогда напротив друг друга сидели два взрослых мужчины, серьезно выглядевшие, и в разговоре была слышна вот эта вот занятость, трудоголизм. А все сладкие парочки, подмигивающие глаза и неловкие движение руками… Они вызывали какое-то отвращение? И понять даже не могу. Но что-то в них мне определенно не нравилось. Не нравилось, как меняется их голос, как они стараются всеми силами угодить друг другу, понравиться. Настоящей любовью тут пахло очень редко, я был сказал, почти никогда…»

Николай Гоголь взглянул на время, повернувшись на своей банкетке. Почти десять часов вечера. Ровно в это время он должен был начать играть очередное произведение. Внутри завис какой-то тяжелый ком, сглотнуть который было невозможно. Пока оставалось время, следовало сходить в уборную. Парень встал со своего места у музыкального инструмента и, поправив свою жилетку, направился в сторону места, где можно было хоть немного отдохнуть от человеческой суеты. Дверь грубо открылась, громко хлопая за собой. В помещении пахло влажностью, свет тяжело ударил в глаза, от чего Гоголь зажмурился и прикрыл лицо рукой. Он подошел к раковине и включил рукой холодную воду, склонился над раковиной. Вода ровной струйкой лилась вниз, шум капель пронизывал уши, больно отдаваясь куда-то то ли в виски, то ли даже на всю голову. От этого по телу пробежала дрожь, руки вцепились в раковину, а коса, что лежала недавно на плече, стала поливаться ледяной водой из крана. Коля открыл глаза и приподнял голову, поглядев в зеркало. Мешки под глазами уже казались невозможными. Он тыкнул в них пальцев, аккуратно стянув кожу века вниз. На лице зияла непривычная бледность.

«Я сегодня устал больше обычного. Не знаю даже почему. Много народу, все говорят о чем-то своем, никто меня не слышит. Хотя, может и слышат, но им совсем не нравится? Моя кожа сегодня светлее обычного. Я не спал несколько дней, подумывал над кое-какой своей новой песней, которую можно было бы ненароком исполнить в один вечер. А небось кто услышит? Я бы исполнил ее, когда бы пришел он…»

Руки пронеслись под струей воды, выбрасывая воду из ладоней себе на лицо. Капли медленно стекают по лицу, вдоль подбородка, а одна единственная повисла на носу. Последовал еще один взмах рук, что затем прижались к лицу, слегка похлопывая по нему. Приходить в чувства было иногда сложно, но вполне возможно, особенно когда до начала музыкального номера оставалось совсем немного. Николай поспешно удалился из уборной, но, открыв дверь, увидел пред собой мужчину. Тот стоял у входа, собираясь уже взяться за ручку, дабы зайти. Но Гоголь его опередил.

«И он был сегодня! Он как раз пришел, ровно в тот вечер, когда я так сильно ждал. Я был так удивлен, когда увидел его, выходив из туалета. Просто неописуемо мое чувство, что я испытал. Вот он: человек, который подарил мне светлую надежду на хотя бы одного ласкового слушателя моих душевных терзаний в этом мрачном ресторанчике…»

Мужчина слегка поднял голову. Он был ниже Николая, но казался намного старше его. Черты лица показались ему грубыми, но пропитанными неизвестной сердцу юноши тоской и несчастьем. Гоголь зацепился взглядом за эти дурманящие глаза: они вопросительно смотрели на пианиста, крутя в своих радужках кусочки аметиста. Хотя, если взглянуть под другим углом и светом, можно было бы наверняка заметить в этих глазах нотки какого-то дорого красного вина, которое хотелось выпить до последней капли. Как были они необычны! Хотелось смотреть в них и разглядывать самые незаметные их оттенки, находить неведомые вкрапления, утонуть в них полностью, запечатлить на бумаге всевозможными оттенками от темно-малинового до бурного фиолетового цвета. Мужчина слегка дернул головой в бок, будто бы тоже рассматривая в ответ Николая. Тот даже слегка смутился, щеки его наполнились румянцем. Руки, которые тот поспешно вытер об брюки, с какой-то неописуемой скоростью покрылись потом. По какой-то причине захотелось взять посетителя за прядь и разглядеть волосы, но оставалось лишь облизывать их взглядом. Костюм приятно освещался в помещении, можно было разглядеть всю текстуру ткани и слегка заметные бархатные шерстиночки на ней. Он был настоящего черного цвета, без единого отлива синего или коричневого. Наверное, было оно очень мягким, достаточно дорогим и, возможно, сшитым на заказ. Худощавая рука дернулась и слегка потеребила карман, пару раз хлопнули глаза и красивые тонкие губы, слегка потрескавшиеся, произнесли: — Могу ли я пройти?

«Я был так неуважителен! Я уверен, он какой-то главный человек, чем-то он должен заниматься деловым, важным и необходимым. Скорее всего, какой-то бизнесмен, а может быть работник банка? Невозможно было сказать, кто он. Но определенно можно было удивиться тому, почему у него до сих пор нет пары-тройки дам, которых можно было сводить в кафе. Красота так и лилась из его стана, уж я не мог не рассмотреть его поближе. Наверное, я был очень настойчивым и совсем некультурным, но взгляд от этого человека невозможно было оторвать. Боже, да что же это такое было? Сердце стучало, как бешеное, я наверняка покраснел. По крайней мере жар в щеках я ощущал очень четко. А вдруг я произвел на него плохое впечатление? Я думаю об этом слишком много. Надеюсь, это неправда…»

— Ох, извините, господин! Прошу, проходите, — Гоголь прислонился к двери, указывая рукой вперед, приятно улыбаясь. Но губы его подрагивали, нервно колотилось все внутри, руки слегка дрожали. Незнакомец кивнул в знак благодарности. Тот вошел внутрь уборной, перед этим слегка покосившись на руки пианиста, одна из которой почтительно указывала дорогу, а другая придерживала дверь. Окинув взглядом до сих пор стоявшего у двери Николая, что глянул ему вслед, тот поднял одну свою тонкую бровь, будто бы вопросительно спрашивая «А мы что, вместе тут собираемся свои дела делать?» Коля, очухавшись от произошедшей ситуации, стал размахивать руками и извиняться сквозь широкую улыбку, пока, казалось, что вот-вот он нервов по его вискам скоро скатится каплей пот. Он закрыл дверь, прижав ее всем телом, и глубоко вздохнул, запрокинув голову. Сердце бешено билось внутри, заставляя быстро глотать воздух. Встретиться вот так, когда совсем не ожидаешь, да еще и в таком дурацком месте. Как же неловко вышло! Руки плотно прижались к лицу, скрывая счастливую улыбку, пальцы втерлись в кожу. Голос незнакомца, такая короткая фраза, крутилась в голове. Он был спокойным, словно штиль, и гладким, как поверхность воды. Имел некоторую хрипоту, видимо, из-за курения, но запах табака скорее всего он умело прикрывал духами. Голос был очень лаконичен, серьезен, а такой дикцией обладать мог только человек, занимавшись этим профессионально.

«Но… я был так рад его видеть. Я наконец смог поближе увидеть эти странные, такие неизведанные глаза. Все это так сильно отзывалось в моей душе, что, казалось, сердце может выпрыгнуть из груди и больше никогда не вернуться. Внутри царила благодать, правда, имя его я так и не спросил. Познакомиться поближе тоже никак не вышло. Но я буду очень сильно надеяться, что когда-нибудь мы обязательно поговорим. Его тембр до сих пор отзывается в моей душе и не дает ей покоя. За что мне сдался такой необычайный человек! Сижу и мучаюсь…»

Николай Васильевич вышел наконец из коридора, ведущего к уборной. Буквально через две минуты он должен был начать играть. Поправив перед выходом в зал свой жилет и воротник рубашки, тот, стараясь идти медленно, с нотками изыска, был лишь похож на клоуна, и сам это прекрасно понимал. Он ощущал, что выглядит несуразно и смешно среди такого высокого общества. Его сутулость, скорее всего, вызывала отвращение у дам высшего света, никто не смотрел на него со взглядом, кричавшим «Боже, как же красив этот молодой человек!» Гоголь уселся на банкетку и деловито глянул на клавиши фортепиано. Проведя по ним пальцем, издавая глухой нотный звук, тот уже приготовился играть внеочередную мелодию. Настроение после такой встречи было слегка волнительное, но будоражащее кровь. Внутри до сих пор витали частички счастья и ощущения везения. С такими чувствами Николай выбрал следующую композицию слегка очаровывающей. Музыка таинственно начала свой ход по залу гостей, приятно обжигая своим тембром уши посетителей. Тонкие руки ласково гладили фортепиано, со всей любовью нажимая на клавиши любимого инструмента. Эта песня была одной из любимейших у Гоголя. Казалось, что часто она отображала настрой после того, как кто-либо замечал его игру. Ноты изрекались, витая в воздухе, смешиваясь с атмосферой вечера. Минорные нотки ласково проскакали сквозь грубые мажорные, создавая невероятно сильный контраст. Волнение вперемешку со счастьем — и ничего лишнего. Настроение, которое просто так не могло пройти, вызывало какую-то тошноту внутри, но обволакивало все тело приятностью. Николай играл с закрытыми глазами и на самых красивых моментах слегка задирал голову вверх, сжимая брови и веки в гримасе удовольствия. Он играл порой не думая ни о чем, играл то, о чем пело его сердце. И он наслаждался, и плевать ему тогда было на тех, слышит ли или видит ли кто его. Он был вовлечен, страстно вовлечен, и, кажется, даже если подойти и похлопать его по плечу, то он никак не отреагирует, пока не закончит играть. Собственно, он так увлекся, что не увидел, как его любимый посетитель давно сел на свое место, наблюдая за исполнением пианиста. Сегодня он сел ближе обычного, дабы послушать живую музыку более четко. Он разглядывал полосатые от кожи узоры на его задертой шее, выпирающий кадык. Пальцы высоко взлетали над клавишами, уже собирающиеся как можно четче ударить по ним, раздать мелодию повсюду, пока ноты таинственно летают по воздуху, одурманивая внимательного слушателя. Незнакомец тоже прикрыл глаза и, упершись щекой под руку, сел ожидать своего заказа.

«Так приятно осознавать, что он сегодня слушал мою любимую композицию. Слушал с таким выражением лица, что все этим было сказано: ему понравилось. Сегодня он даже заказал какую-то пасту, но не съел и половины. Сидел и слушал мою игру. Я старался не глядеть на него более, и так я повел себя очень странно, когда мы встретились в уборной. Но мне бы хотелось видеть этого человека чаще. Пусть он и не приходит каждый день, но даже единственная пятница на неделе спасает меня. Спасает всю мою жизнь, которая потонула в этом болоте отчаяния. Мне хочется поблагодарить этого человека лично, и, думаю, я когда-нибудь наберусь смелости сказать ему. Но точно не в следующий раз»

26 февраля

«Сегодня, на удивление, он не пришел. Как будто и след простыл… Я так расстроился и, кажется, играл настолько печальную музыку, что с течением времени посетителей становилось все меньше и меньше. Честно говоря, не помню, что я играл. Не помню название мелодии. Но она была настолько тоскливой, что я и сам расплакался в конце. Пришлось снова отходить в уборную, чтобы успокоиться. Так еще и он не пришел… Когда я вспомнил об этом, слезы полились пуще прежнего. Не помню, сколько я плакал, но начальство отругало меня после смены. Мне стало так стыдно и так больно внутри, где-то в грудной клетке, настолько сжигающей была боль, что мне хотелось провалиться под землю или умереть на месте. Никогда еще так строго меня не отчитывали. Кажется, Фукучи был очень зол на меня. В его глазах была неподдельная ярость и ненависть ко мне. Она настолько сильно впиталась меня, что даже сейчас, вспоминая тот самый момент, меня пробирает до дрожи и начинает трясти. Я не должен быть таким эмоциональным, не должен так много плакать по сущим пустякам. Теперь мне урежут зарплату, так еще и неизвестно на сколько. Это был худший вечер за новый год. Сегодня даже было как-то необычно холодно, я совсем замерз и пальцы потеряли чувствительность. Я еле-еле жал по клавишам, от чего песня становилась в разы печальнее. А сейчас сижу за своим столом, думаю, как мне нужно будет прожить следующий месяц с пониженной зарплатой, разрабатываю до сих пор ноты для моей песни. Честно говоря, я пишу их очень редко, от чего становится труднее в сотни раз. Когда нет практики, тогда и забывается многое в таком кропотливом деле. Слава богу, у меня еще есть синтезатор в квартире, прямо как новый, и время от времени я достаю его, чтобы выучить что-то новое или написать музыку. В академии мне говорили, что у меня неплохо получается писать песни. Каждый раз я вспоминаю это и мне становится не по себе. Что еще мне говорили в академии такого, что спустя годы после обучения никак не исполняется? От этого на душе становится так тоскливо и так душно. Приходится открывать окно и впускать еще морозный воздух, чтобы прогнать от себя эту тоску. Наверное, мне стоит сегодня лечь спать пораньше, а завтра утром вновь сесть за написание песни. Как же хочется хоть пару секунд увидеть того человека, просто увидеть. Я не могу думать о том, что он больше не придет сюда. Может, ему не угодило вино? Закуски? Блюда? Освещение? Официанты? Посетители? А может быть и я в прошлый раз сыграл так отвратительно, что он решил покинуть навсегда это гиблое место? Не хочу ни одной такой мысли. Мне стоит сосредоточиться над работой.»

19 марта

«Кажется, у меня до сих пор трясутся руки. Не могу поверить в то, что сегодня произошло! Кажется, что у меня сейчас выпрыгнет сердце, я так взволнован, так сильно трепещет у меня внутри! Ох, я не могу перестать думать об этом ни на секунду…»

Очередной поздний вечер ранней весны. Посетителей оказывалось в этот день меньше, чем обычно, что несколько радовало. Было не так душно, и, казалось, когда в помещении становится тихо, ибо не слышно нескончаемых разговоров людей, многие начинают обращать на тебя внимание. Николай играл сегодня что-то достаточно простое, не представляющее особо, казалось, интереса. Но какая-то дама (ранее пианист ее еще не видовал, а может просто забыл) не сводила с него глаз очень долгое время, пока ее спутник не заинтересовал внеочередным разговором. Гоголь оглядывал помещение глазами. Внутри таилось чувство непредвиденного и, кажется, украдкою залезали под череп мутные мысли, но они быстро отгонялись. Весьма интересно было, придет ли тот самый мужчина сегодня или как в прошлый раз обойдет заведение стороной? Тут можно было лишь ждать, но сердце билось как-то необыкновенно странно. Будто бы пропускало удары, распахивало свои алые лепестки и дышало вместо легких. Оно было таким простым, чувствительным, добрым, и так красиво трепыхало, но, к сожалению, заметить это было сложно. Сам Николай не обращал на такое внимание. Часто думал, что человек он плохой натуры, и характер у него достаточно скверный. В школьные годы он часто развлекал своих одноклассников шутками или проделками на уроках. За его харизматичность, умение найти подход буквально к каждому человеку и общий язык даже с самыми закрытыми учениками — все это казалось фантастикой для тех, кто его знал. Его позитиву и уверенности мог позавидовать любой, кто с ним столкнется. Сам же он лишь забывался в таких моментах: ему приятно было видеть, что люди улыбаются, смеются, хоть и вытворяет он самые глупые вещи. Но доброе сердце в нем мог заметить не каждый, да и он сам его чутко скрывал. Не хотел, чтобы это сердце разбили. Точно он помнит момент своего детства. Ему было, кажется, около пяти. В воспоминании прекрасно чувствуется мамина теплая рука, что держит его маленькую ладошку, слепящее солнце весеннего денька, легкая курточка и маленькие ножки, которые радостно бегают по оттаявшему ото льда и снега асфальта. Все в этом мире кажется таким большим и интересным, таким удивительным, все тебе нравится и хочется попробовать. Огромные его серые глаза загорались желтенькими фонарями при виде распускающихся почек деревьев. Трава начинает устилать землю мягким зеленым ковром, солнце все больше начинает печь в макушку. Но в той прогулке было одно печальное событие для его маленького, совсем еще хрупкого детского сердца. Коля ходил по небольшому парку, оглядывая каждое дерево и каждый кустик. Ручонки трогали сухую кору дерева, разглядывая маленькие щели в ней, ковыряя их. Но вдруг что-то необычное он заметил под соседним кустом. Маленький мальчик не мог понять, что же там лежит. Кажется, что-то пуховое, мягкое. «Птичка?» — подумал он и подбежал поближе, присел на корточки. Под кустом, что еще не покрылся листьями, лежала мертвая птица. Растерзанная, в крови. Будто бы какие-то коты или собаки подрали ее и оставили здесь совсем одну. Птичка не дышала, лишь только вокруг нее кружилось пару мух и укрывали ее маленькое тельце слипшиеся от крови перья. Коля сначала не понял, что же случилось с животным. Он оторвал с кустика палочку и аккуратно, с какой-то детской боязливостью, тыкнул в птицу. Та не пошевелилась. И тогда, кажется, Гоголь все-таки понял, что птичка мертва. Она больше не сможет летать высоко в небе, кушать вкусных жучков, играть с друзьями. А Коле нравились птички. Нравились, что они так своевольно жили сами по себе, порхали своими крыльями и были просто невероятно красивыми для малыша. Но эта была мертва. Сзади подошла мама и одернула сына: — Коленька, пойдем, не нужно смотреть на эту птичку. — Мама, она же умерла, да? — спросил грустным голосом Гоголь и, кажется, чуть ли не плакал. — Да. Не нужно ее трогать. Она уже давным-давно попала на небо, с ней там все хорошо, она свободна, — мама положила руку на пушистые волосы Коли. — Откуда ты знаешь, что она попала на небо и с ней все хорошо? А вдруг там в клетке? Наверное, по ней очень сильно скучают ее друзья, — Гоголь не отрывая взгляда смотрел на неживое тельце. — С ней все обязательно хорошо, сынок. Если она умерла, значит она свободна, ее больше никто не поранит и не съест, она в безопасности. — Это правда, мама? — Правда.

«Для начала скажу: непонятно как, но в какой-то момент меня постигли воспоминания о детстве. Так странно, ведь кажется, что я не думал об тех днях очень долгое время. Как будто это было каким-то посланием свыше, но я не могу найти ему смысл. Значит ли это, что я скоро умру? Или это значит, что скоро я тоже освобожусь, но каким-то другим способом? Хотя, мне кажется, что я здесь еще надолго. Господин Фукучи считает меня ценным человеком для своего заведения, всячески говорит о том, что я на самом деле изумительно играю, что его ресторан просто расцветает от звуков моего фортепиано… Но в самом деле то что? Мне урезают зарплату, не могу полноценно жить, потому что денег у меня немного, я живу в постоянной тоске и неведении своего будущего, потому что сижу здесь, в этой конуре, в клетке. И из этой клетки нет выхода. Куда мне идти? Играть для театра меня вряд ли возьмут, да и даже не знаю, в какой податься. На мои концерты ходить никто не будет. Что да конкурсов? Есть люди в разы талантливее меня, поэтому даже на таких мероприятиях я мало чего смогу добиться. А работать учителем для меня сейчас не самое лучшее время. Наверное, я плохо лажу с детьми, да и мое моральное состояние может только покалечить какого-то бедного ребенка, которого, может, и так заставили идти на занятия по музыке. Но все же должно поменяться. Я чувствую это, я знаю это…»

Он зашел, словно черная буря. Злостная, огорченная, темная туча, из которой тонкими линиями сверкают лучи молнии, и дождь ливнем падает на землю. Его лицо было жутко нахмуренно, глаза своим фиолетовым отливом кололи будто бы ножом в грудь. Острый, холодный, обиженный чем-то взгляд — сегодня у незнакомца явно был не лучший день. Николай озадаченно посмотрел на надвигающийся к свободному столику ураган. Кажется, что даже официант, который спешил обслужить его как можно скорее, замялся, услышав грубый бас, оглашаюший «Бутылку Кьянти, прошу вас, и счет». Мужчина уселся за стол, вцепившись в голову одной рукой, хватаясь за волосы со всей жестокостью к себе. Черные прядки, грязные, блестели на тусклом свете вечерних огней ресторана. Фиолетовые искры летели прямо из его глаз и, кажется, вокруг его пальто с бежеватым мехом у воротника, что он даже не снял при входе в ресторан как это было положено, накапливалась какая-то точно недобрая аура. Его губы подергивались, брови сведены, но с глаз почему-то будто готовы были политься слезы. Это даже была не совсем злость, а некая горестная печаль, разочарование в себе, при том самое великое. Мужчина положил голову на свою руку, даже не заметив, что официант принес налитый бокал красного напитка и слегка пустую темно-зеленую бутылку.

«Он зашел резко, я даже слегка испугался. И пусть он был страшен в своем гневе, но я был искренне рад его видеть. У меня будто камень с души свалился, когда я лишь краем глаза, увлеченный игрой, узрел его образ. Да, я был так счастлив, что он пришел! Но счастье мое сменилось сопереживанием, пониманием к нему. Я так хотел ему помочь, ибо видеть его терзания было для меня просто невероятной болью. И тогда я нажал на клавиши, начав новую песню…»

Раз, два, три — первые нотки вскочили, будто зайцы пустились в бегство от хищника. Резко и четко они положили начало, уверенно заявляя окружающим «да, это я, и вы обязаны меня узреть!». В медленном темпе пальцы ударяли по плиткам, зажимая их, выдавливая звуки. Выглядели они слегка уставшими, но внутри этих пары нот, что сыграл Николай, чувствовалась какая-то нужда. Нужда то ли в свободе, то ли в одобрении, то ли во внимании к себе. Но нужда определенно была — и она привлекла к себе внимание. Незнакомец с некоторым удивлением, что собирался отпить с бокала глоток алкоголя, вдруг замер, отставив его в сторону. Взгляд его серьезных глаз направился прямо в сторону музыканта, что в отчаянии и даже злости закрыл свои. Губы юноши поджимались, на лбу выступили морщины, а пальцы вдруг начали плыть по инструменту быстрее, взгляд только лишь слегка касался листов на пюпитре. Песня стала еще более уверенной, вызывающей, громогласной. Она перекрикивала голоса в зале, всяческие посторонние шумы. Она разливалась, словно напитки по бокалам, вдоль ножек стульев, столов, заглядывала под пальто, что были развешаны на вешалках, проникали в любые щели, в которые это было возможно. Незнакомец сидел с широко распахнутыми глазами и разглядывал пианиста. Тот играл, будто бы из последних сил, дергал головой, вздрагивал, приподнимался и резко опускался, шатался из стороны в сторону, перебегая из одной части фортепиано в другую. Кончики пальцев бешено скакали по черно-белым клавишам, даже поселяя в мелодию нужный ей стук. А в это время пред глазами незнакомца, казалось, будто бы на музыкальном троне, восседал Гоголь. Коса его лежала на плече, завязанная красивой резинкой с маленьким красным пушистым шариком. Глаза все еще были зажмурены, будто от яркого света. А когда песня стала менее сильной, Гоголь решил открыть их и приподнять взгляд на публику. Несколько дам смотрели на него с искренним впечатлением, но больше всего его поразил он. Мужчина не отрывал от него взгляд, разглядывал все его движения, набирающийся в грудь воздух. Руки были сложены у его рта, из-за чего выглядел он таинственно и серьезно. Но Николай улыбнулся. Улыбнулся так, что глаза его выглядели самыми что ни на есть счастливыми. Сквозь губы проглядывались зубы, на щечках выступил румянец от смущения. Он оглядел и других слушателей. Все, кто обратил на него внимание, сидели с изумленными выражениями лица, в которых читался интерес и некая зависть таланту музыканта. Глаза были прикрыты, с некоторой добротой смотрели они на перебирающие клавиши пальцы, и уголки рта приподняты, мягко озаряя все вокруг себя нежностью, лаской, любовью. Казалось, он был настолько счастлив, что не важно ему было ничего окружающее его, ему важно было то, что сегодня пришел он. Пришел в отвратительном настроении, чуть ли не с дрожащими и стиснутыми в кулак руками. Но теперь же он сможет послушать его, отвлечься от всех этих раздумий о чем-то таком злом, что сводит скулы, и просто отдохнуть. Чтобы сердце его оплели нити ноток, что сейчас фортепиано выпускает на свет. Плечи брюнета сняли напряжение, лицо тоже спокойно наблюдала за игрой, а тем временем темп игры и ее настрой сменялись покоем. Можно было бы даже заснуть под такую мелодию, но мужчина лишь завороженно смотрел. Его глаза широко распахнулись, заметив он касающийся его лица взгляд Николая, который все понял. Он понял, что сделал свое дело. Зло победила музыка. Незнакомец слегка улыбнулся, глаза его сердечно начали дрожать. Он опустил свою голову в сторону стоявшего на столе бокала вина и принялся медленно наслаждаться напитком. Воцарил мир. Заведение классически наполнилось гудением людей, пустыми разговорами, мягкой игрой на фортепиано и звоном бокалов. Все пошло своим чередом.

«Я был так счастлив, когда у меня получилось успокоить его душу. Помнится мне, когда моя мать была очень сильно расстроена и злилась из-за проблем на работе, я с детскою любовью усадил ее рядом со мной и сыграл ей какую-то песенку, что мы учили в первых классах музыкальной школы. Она тогда улыбнулась мне. Я тоже был счастлив, как сегодня. И думал, что большей радости не бывает на свете. Но внутри что-то говорило мне, что после такого исполнения суждено быть моему наказанию. Господин Фукучи не одобряет такую мою работу. Голову даже заполонила некая паника, предвещающая беду. Но произошло то, его я никак не ожидал…»

Вечер подходил к концу. Люди расходились, заведение должно было вскоре закончить свою работу. Мужчина все сидел за своим столом, растягивая последний бокал вина. Гоголь же сделал небольшой перерыв и прилег на фортепиано, дабы понаблюдать за ним. Иногда Николай, в приступах испуга от того, что он внезапно мог повернуть к нему голову, отводил взгляд и вел себя весьма глупо. Наверное, этому мужчине даже было очень легко заметить, что что-то явно не так. Но не мог же пианист оторвать от него взгляда. Он разглядывал каждое его телодвижение, каждый вздрог от холода, как вздымалась его грудь при вдохах и выдохах. И тогда Гоголя постигла мысль, огромная и очень желанная.

«По началу я лишь лежал и отдыхал. Тогда я подумал, что неплохо было бы с ним когда-нибудь познакомиться. Скажем, выловить такой же момент, как был в уборной, или, быть может, перехватить его у выхода из ресторана по окончанию работы? Как-то весьма странно, но мне хочется вновь услышать его голос. И послушать его чуть дольше, чем было тогда. Мне так страшно, что он начинает пропадать из моей памяти. Я не хочу терять такой прекрасный звук, хочу помнить его до скончания своей жизни. И тут — будто бы невероятно! — я увидел, что он собирается уже уходить…»

Незнакомец встал из-за стола, накинув пальто, что он позже повесил на вешалку у столика. Но головной убор, а именно белую шапку-ушанку, будто бы сделанную из шерсти барашка, он никогда не снимал. Это было очень невежливо и некультурно для такого рода заведения, но почему-то никто ему не делал на этот счет замечаний. В один момент Гоголю даже стало весьма интересно почему, ведь в их ресторане достаточно четко отчитывали, если гости не приходили по дресс-коду. И вот брюнет проходит мимо столов и направляется прямо к фортепиано. Николай так сильно перепугался, что начал быстро покрываться краской и хотел уже, видно, залезть под музыкальный инструмент, дабы его не было видно. Мужчина встал напротив него, лежащего на уже закрытой крышке и захотел, видно, что-то сказать. Но инициативу на себя взял Гоголь: — Здравствуйте, вы что-то хотели спросить? — пианист выпрямился и встал с крышки инструмента, усевшись на банкетку. Сердце его бешено стучало, руки начинали потеть. — Спасибо, — после этих слов мужчина поспешно удалился, прикрываясь своим пуховым воротником пальто. -Доброго вам вечера… — тихо пробормотал Гоголь, еще не отойдя от произошедшего. Его… поблагодарили? Кажется, слышал он такие слова только в лицемерном ключе. Все говорили такое из вежливости, хотя на лицах их было безразличие. Лишь пару дам приложили руку к сердцу и ласково улыбнулись Николаю, когда и он еще долго смотрел на закрывшуюся за мужчиной дверь. Рот его был слегка открыт от шока и неожиданности, а внутри ярким огнем пылала… Такое знакомое чувство, что не могло оно почему-то стать подвластным пианисту. Не мог он его благодарили его за игру в ресторане. Но тут… Полная искренность. Даже не выразить словами, ибо такое необъяснимо. Оно чувствуется в голосе, в манере речи, видно в глазах и движениях рта при произношении. Глаза у Гоголя засияли, распознать, понять, что он чувствует при виде этого человека. А сердце до сих пор бьется, чуть ли не сбивая дыхание.

«Я услышал его голос и стал самым счастливым человеком на этой планете».

26 марта

«Как чудно проходят мои дни в последнее время. Кажется, будто я расцветаю на глазах. Внутри становится как-то необыкновенно легко, красиво, тепло… Музыка незряче расцветает под мои началом, под нажатие моих пальцев по этим белым клавишам. Иногда мне кажется, что фортепиано — это создание гармонии, это то, что может спасти и уравновесить твою душу. А от чего же тогда так спокойно сочетаются белые большие клавиши с маленькими черными посреди них? Будто бы инь-янь они впускают в этот мир звучание, способное его изменить. С малых лет мне всегда нравилась музыка, которую играла моя мама. Она так аккуратно, с особою нежностью, этими родными материнскими руками водила по плиткам, прокладывая за собой дорогу чарующей мелодии. Я с удивительными, распахнутыми глазками наблюдал за ее осторожностью, слушал, как она своим бархатным голосом что-то напевала. Кажется, я более никогда не слышал этой мелодии, кроме тех моментов детства. Думается, что она была ее собственного сочинения. А может быть эту песню когда-то играла и напевала ей ее мама… Я уже никогда не узнаю происхождение этого таинственного звучания. Но она четко отразилась в моей голове, я помню, хоть и мимолетно, как именно она звучала. Поэтому целью моей в недавнее время стало воспроизведение этой песни из памяти на мой синтезатор. Да, эта та песня, над которой я работаю уже долгое время. Честно говоря, мне очень трудно прокручивать события детства, ту самую песню. Каким-то болезненным толчком она отзывается у меня внутри. Воспоминания о маме греют мою душу, но что-то все-таки чертовски колюще впивается в мое сердце. И я никак не могу понять что. Но скоро песня допишется. Осталось поработать буквально неделю или две. Но я чувствую, что во мне есть силы. Я горю желанием того, чтобы исполнить эту песню ему. Это даже какой-то знак… что я пускаю его в родство с собой, что я заключаю с ним некий душевный союз. Такой момент весьма трепетный для меня, но, кажется мне, с того будущего дня все изменится. Хоть бы он еще раз подошел ко мне! Вблизи он выглядит таким красивым, просто невозможно оторвать глаз. Внутри барахтается такое теплое, искреннее чувство. Ах, боже правый! Подумать только: я всегда считал, что любви с первого взгляда не бывает. Но почему-же так быстро стучит мое сердце и уходит оно в пятки, когда он лишь вот вздоха своего вздымает грудь? Я и объяснить, увы, не могу! Только одно могу сказать: мне невыносимо ждать каждой пятницы, чтобы видеть его стан. Но этот день тогда становится мне благодатью… Уж стоит кончить с песней, а то откладывать в долгий ящик, пока есть силы и момент ее писать, не стоит. Надеюсь, не только незнакомец заметит мою песню, но и хоть какая-нибудь пара-тройка барышней, что будут сидеть за столиками в окружениях мужчин. А может быть и эти мужчины смогут оценить мое исполнение…»

5 апреля

«Ах, дорогая моя записная книжка, мой дневник. Наконец-то этот день настал. Я написал песню уже чуть ранее двух дней назад. И результат мой полностью превзошел все мои ожидания! Не уж то я создал некий шедевр? Будто бы все ноты, что я себе написал и воспроизвел на синтезаторе, в-точь-в-точь такие же, по каким играла моя мать. И как трепещет мое сердце, что сегодня смогу сыграть ее. Смогу сыграть ему… Делаю эту запись еще до завершения дня. Я уж очень надеюсь, что тот самый человек оценит ее. Как бы мне хотелось еще лишь раз услышать его трепетное моей душе «спасибо»…"

В эту пятницу, почему-то, было маловато людей. Тихо позванивали бокалы от горлышек бутылок от вин и шампанского, прикасающихся к ним. Ласковые шепоты разлетались по полупустому залу, пока Николай сидел, нервно разглядывая немноголюдное помещение. Ноты, слегка помятые, оказались на пюпитре, быстро перелистываемые пальцами Гоголя, дабы посмотреть, все ли страницы на месте. Зрачки оббегали зал, выискивая главного слушателя сегодняшнего вечера. И нигде пока не было видно ни снятого черного пальто с пушистым воротником, ни белоснежной шапки-ушанки, да и темной макушки. Напряжение назревало в груди, разворачивало наизнанку. А вдруг не придет, вдруг не явится? А вдруг заболел, может и вовсе лег в больницу? А может быть он обанкротился, больше не может позволить себе ходить в подобные заведения? Различные мысли душили, обвивая горло пианиста. Воздух тяжело выходил из легких, через рот. Рука иногда устало потирала виски или все лицо, глаза выглядели уставшими, будто бы музыкант не спал. Отчасти это была правда: Гоголь в ночное время решил заняться последним редактированием нот и репетицией. Поэтому юноша был слегка в измученном виде. Но во взгляде его читалась какая-то уверенность, твердость намерений и… счастье? Да, определенно этот человек был радостным, но радость эта весьма заметно переходила в невероятно сильное чувство счастья. Уголки рта его слегка вздрагивали, приподнимаясь вверх и, тут же контролируя себя, спадали вниз. Глаза приятно сощурились, а как только поднимались, дабы осмотреться, широко открывались, выставляя на всеобщее обозрение по-детски любопытные зрачки. Жилетка приятно облегала тело, рукава, поправленные Гоголем, изящно сидели на его тонких запястьях. Коса свисала с плеча, слегка ложась на клавиши фортепиано, но тут же была отброшена назад, за спину, дабы не мешать игре. Пальцы медленно катились по плиткам, чувствуя их гладкость, некую новизну, совсем еще не потрепался инструмент. И как же интересно смотрелся такой контраст! Гоголь — юноша, с уже достаточно большими мешками под глазами, измученным видом, какой-то слабостью в крепком теле, на нем сидит уже потертая жилетка, лак на туфлях его потрескан. А вот впереди него стоит будто венец вечности, красоты и блеска — фортепиано. Стоит себе, изнашивается со временем, расстраивается, но даже спустя все время работы он никогда не насыщается царапинами, какими-то ямками, ссадинами, да и любыми другими повреждениями. Как музыка, этот инструмент выглядит вечным, абсолютно идеальным, без изъянов. А сидевший за ним Николай выглядел отрешенно. Он не идеален, есть в нем многие изъяны, и потрепан, и ссадины с царапинами проглядываются в его лице. Но молодой человек задумался: «Фортепиано лишь играет чувства, но не понимает их, не распознает. Оно не может чувствовать мелодию, не может понять ее настроение, посыл. Лишь воспроизвести, да и то не самостоятельно, ту самую песню, которая наполнена чувствами, что может принять в себе лишь человек. Чем же я хуже? Во мне есть ранения, шрамы, но я чувствую. Чувства эти и приятны, и неприятны, ранят, уничтожают, но и возвышают. Ах, хочется ведь тоже быть порой музыкальным инструментом, чтобы не чувствовать! Не находится в этой клетке. Но я могу понять песню, найти в ней себя, услышать свое настроение, достать аж до самой души, погладить и потрогать ее. Да и даже без инструмента человеку это посильно, ведь он может спеть. Но дар это или наказание?» От таких мыслей Гоголь как-то отвлекся от происходящего вокруг него. Юноша не заметил, что незнакомец, которого он так долго ждал, уже успел сесть за свой столик. Пианист открыл глаза и, видимо по велению судьбы, сразу же встретился с ним взглядом. Мужчина незаметно улыбнулся и склонил свою голову над меню, мягко разглядывая знакомые строчки томными глазами. Музыкант покрылся краской и, от такой неожиданности, совсем запутался в том, что ему нужно было делать теперь. А ведь если незнакомец пришел, то это значило, что настало время для того, чтобы сыграть ту самую песню. Песню, на которую ушли долгие часы жизни, мучительные воспоминания, нервы и напряжение, бессонные ночи за листочками и синтезатором. Сердце еще колотилось, но не время было поддаваться размышлениям. Мужчина что-то обговорил с официантом, на что тот положительно кивнул и вскоре вернулся с бутылкой знакомого Николаю вина. Раздался мягкий звон стекла, приятного цвета напиток наполнил емкость наполовину. Незнакомец одобрительно улыбнулся и кивнул головой, взяв в свои руки бокал, мягко болтая его из стороны в сторону, пока вино облизывает стеклянные стенки. Губы лишь немного окрасились в красноватый цвет от выпитого вина. Он провел кончиком языка по ним, чтобы насладиться вкусом сполна. Гоголя же будто бы током ударило. Он совсем растерялся, быстро моргая глазами. Юноша прикрыл лицо обеими руками, спрятавшись за музыкальным инструментом. Боже, это было просто невыносимо! Щеки горели алым пламенем, заставляя внутри сердце трепыхать огнем, обжигая все тело. Но нужно было собрать все свои силы в кулак, всю свою волю, страсть и надежду. Николай мгновенно выпрямился и тихо откашлялся. Руками он отряхнул жилетку, поправил пуговки на манжетке и опустил пальцы, цепляя ими клавиши фортепиано. Время играть. Со всею нежностью положил свои руки Гоголь, аккуратно начиная ходить вдоль по плиткам инструмента. Шаг за шагом, не спеша, он мягко надавливал на них, впуская в этот мир песню, что тайною лежала на его сердце. Мелодия наполняла зал самой теплой любовью, что можно было только представить. Но читалась в этом какая-то выразительная грусть, тоска, непонятость. Песня, что в детстве была неким гимном любви, вдруг приобретала черты тягостного ожидания. В ней чувствовалась, будто от этих теплых чувств песня скучает. Скучает по чему-то трепетному, что давным давно успело раствориться во всех уголках сознания, лишь оставляя за собой неприятный след забвения. Но чувства эти были сильны, готовы были свернуть горы ради кого-то нового, ради отпуска старого. Грудь медленно набирала в себя воздух, глаза были полностью закрыты, но порой подрагивали веки. Пальцы умело плыли, будто бы по тихой глади воды, оставляя за собой те самые круги, что остаются после того, как капелька дождя упадет на лужицу. Гоголь был абсолютно уверен, не стеснялся добавлять несколько тоскливой песни нотки незнакомой никому любви. Он хотел, чтобы эти самые нотки затронули сердце сидящего темного незнакомца. Таинственного, манящего к себе, такого необыкновенного, от чего сердце наливалось сладким медом. Краем глаза он взглянул на него, цепляясь за эмоции, что были на лице мужчины. Тот прикрыл глаза, тихо наслаждаясь музыкой в компании одиночества. Ему определенно нравилось и, кажется, он был даже счастлив той игре, что проделывал Гоголь. Но витало ведь что-то вокруг него недоброе, что-то до боли раздирающее внутри душу. Хотелось, чтобы эта музыка укутала его, защитило отжившее сердце, вернуло какую-то частичку жизни, которой так ему не доставало. Лишь коснуться его раз, кончиками пальцев ощутить ткань его пиджака, почувствовать под ним биение его сердца. Почувствовать и показать свое сердце, вывернуть душу пред ним. И эта тяга была непостижимой, такой сильной, что хотелось разорвать себя в клочья, чтобы больше не чувствовать. Но это было каким-то искушением. Эта невероятная любовь, — боже, любовь то ведь с первого взгляда! — которая радовала душу Николая, чем-то напоминала ему теплые руки матери, что со всей своей любовью гладит его по пушистым белым волосам, перебирая пряди между своих пальцев. Нет, он не мог отвергнуть этих чувств. Он хотел, чтобы они продолжали пылать, но уже не в одиночестве. А возгорать вместе с его. Последние ноты впускались в зал, просачиваясь в уши слушателей. Чем-то эта мелодия покорила не только сердце незнакомца, но и других посетителей. Несколько девушек заинтересованно поглядывали в сторону пианиста, слегка наклоняя голову. Да и не могло же быть такого, что столь душевная песня не привлекла бы такого внимания. Николай, рассмотрев зал, довольно улыбнулся, окутав свое холодное сердце топящим теплом. Он был счастлив. Определенно счастлив. Но последним нотам уже суждено было исполниться, и Николай закрыл глаза, дабы насладиться ее концом сполна. Мелодия затухала, предвещая свою смерть, но в тоже время и бессмертие. Глубокий вдох. Глаза открыты. Кто-то один тихо похлопал пару раз в ладоши, после чего наступила смиренная тишина. Люди вновь вернулись в свою повседневность, будто бы ничего и не было. Нотка горечи поселилась в душе юноши, неприятно проникая, будто осколок от стекла, прямиком к сердцу. Но главная цель была достигнута. Гоголь улыбнулся и вновь закрыл глаза, наслаждаясь приятным теплом внутри. Оно медленно расходилось по всему телу, текло по венам, придавая какие-то невероятные силы.

«Я исполнил песню, отделяя кусок своего сердца с соком души от себя. Я был замечен, но проигнорирован. Однако это ничто не определило. На удивление, я даже не столь сильно обратил на это внимание, как раньше. Я засветился, словно звездочка на сплошь черном небе. И это сияние наполнило мою душу, заполнило тот кусочек, что я оторвал от себя. Я был безумно счастлив…»

Чья-то холодная рука коснулась плеча, мягко проведя ей по ткани рубашки. От неожиданности музыкант подпрыгнул и резко повернулся на стульчике. Пред ним предстал тот самый незнакомец. Выдох резко смешался с тихим вскриком от удивления. Гоголь широко открыл глаза и потупил взгляд, нервно глотая слюну и покрываясь румянцем. Аметистовые глаза внимательно осмотрели снизу вверх музыканта, поведя бровью. Уголки губ дернулись в доброжелательной улыбке: — Добрый вечер, — начал было мужчина. — Мне бы хотелось выразить вам огромную благодарность за вашу работу. Я ранее не слышал этой песни, не могли бы вы сказать, кто ее написал? — Д-добрый, — заикнулся Николай. — Мне весьма приятно. Я написал ее сам, по памяти. Ранее эту песню мне играл близкий человек и, думаю, ее играл ему и его близкий человек. — Изумительно! — безэмоционально воскликнул незнакомец, — Я глубоко восхищен вашими навыками. Можно ли узнать, вы учились в музыкальной школе? — Да, безусловно, — ответил Гоголь, почесав затылок. — Спасибо, мне очень приятно, что вы послушали меня сегодня. — Могу ли я пригласить вас выпить со мною в следующую пятницу? Вы не будете против? — Ох, да, конечно, буду очень рад! — радостно протараторил юноша, пытаясь контролировать счастье, что его переполняло — Ах, и еще кое-что… — человек протянул ему руку, — Можно ли узнать ваше имя? — Н-николай! Николай Васильевич Гоголь! — пианист взаимно протянул руку, собираясь ее пожать, — А можно ли узнать и ваше имя? — Федор. Федор Михайлович Достоевский.