Керенсан

Под сводами каменной капеллы Керенсанской академии — частной католической школы имени святого Бернара, расположенной на склонах горы Керенсан, — по обе стороны длинного прохода в ожидании сидели три сотни мальчиков, окруженные родителями, и все, как один, одетые в форму с эмблемой. Как только зазвучала музыка, невысокий седовласый мужчина, облаченный в литургическую одежду, зажег свечу и начал процессию. Несколько учеников, держащие в руках знамена, затихли, становясь в ровную колонну. За ними стояли выпускники, облаченные в мантии, и учителя, замыкающие строй. Мужчина пошел нерасторопным шагом, и каждый мог услышать, как тот, идя по длинному коридору, выложенному синевато-серым камнем, тихой, но твердой поступью спустился в освященный веками зал. Четверо юношей со знаменами в руках торжественно прошествовали к лекториуму. Замыкающий, преисполненный гордостью и величием, торжественно нес свечу. За кафедрой стоял директор, стреляющий своим колючим взглядом в учеников, наблюдая за тем, как процессия движется мимо него. Его впалые щеки раскраснелись, и он то и дело лез в карман за носовым платком, чтобы промокнуть лицо. Он был высоким статным мужчиной с суровым лицом и с не менее бросающим в дрожь именем Бан Мухён, которому едва перевалило за сорок. — Дамы и господа! Юноши! — его голос патетически разносился эхом по капелле, отражаясь от высоких выкрашенных стен. — Да воссияет светоч знаний! Мухен указал рукой на учителя, держащего свечу, который выступил вперед, и публика уважительно зааплодировала. Музыка заиграла вновь и в ней уже не так сильно прослеживался орган. Четверо знаменоносцев с надписями «Традиция», «Честь», «Дисциплина» и «Совершенство» на полотнах тихо сели в первый ряд вместе с самыми младшими учениками, некоторым из которых только-только стукнуло семь. Каждый держал в своей крохотной руке по свече, пока еще не зажженной. Он медленно склонился, поднося огонь первому мальчику у прохода. Зал залился теплым светом, и в воздухе начал чувствоваться запах плавящегося воска. — Свет знаний должен передаваться от старшего поколения к младшему! — огонек докатился до последних ребят, вызывая слабую улыбку на лице директора. — Дамы и господа, выпускники и студенты! Сегодня мы отмечаем трехсот пятидесятилетие академии. Уже триста пятьдесят лет академия имени святого Бернара взращивает достойное новое поколение, в основу которого заложены все лучшие качества человека. Уже триста пятьдесят лет академия стоит на четырех непоколебимых столпах. Джентльмены! — неожиданно он рявкнул, заставляя всех остальных вздрогнуть. — Каковы четыре столпа Керенсан? Тишину разрушило тихое шарканье подошвы и шуршание подолов матерей. Сидящие поднялись с мест и, глядя на них, Ян Чонин — один из немногих, на ком еще не было формы, — слегка замешкавшись, встал, предварительно получая слабый толчок в бок от матери. Чонин поджал губы, рассеяно рассматривая окружающих. На его лице читалась досада. — Традиция! Честь! Дисциплина! Совершенство! — стройный восклик оглушил его со всех сторон. Он поежился, с хмурыми бровями косясь в сторону на каштановый затылок декларирующего парня. — Традиция есть любовь к школе, к семье и своей стране. Это непоколебимые устои, правила и порядки, которым следовали наши предки и которым следуем мы, взращивая в себе стойкость перед тем, что может ждать впереди. Традиция Керенсан — быть лучшей версией себя, быть лучшим во всём! — держа спину прямо, юноша опустился на скамью. Чонин заметил, как расслабились напряженные плечи парня, обтянутые тканью пиджака, когда прозвучали аплодисменты, и как довольно усмехнулся мужчина, видимо отец, сидящий рядом с ним, но его внимание отвлек уже другой юноша, расположившийся уже по левую руку от того мужчины с небольшой пробивающейся залысиной на затылке. — Честь — это сохранение достоинства и исполнение долга! — юноша был меньше и худее, но голос был глубже и ниже. Было заметно, что, усевшись, тот продолжал сверлить взглядом лекториум. Мужчина не удостоил его ни малейшего внимания. Лишь быстрый взгляд вполоборота и поджатые губы, с которых не слетело ни слова. Яну показалось, будто глаза мужчины были устремлены в никуда, и ему почему-то стало не по себе. Дальше Чонин слушал вполуха, незаинтересованно рассматривая виднеющиеся из-под скамьи ботинки мужчины, сидящего впереди него, и какие-то нелепые рюши на платье женщина рядом с тем. Он по инерции аплодировал, когда от него это требовалось или, когда совсем забывшись, ловил строгий взгляд отца, сидящего справа от него. Он был зажат между двумя родителями, и его совсем не интересовало, на чем там стоит академия. Голова болела от запаха, стоящего в зале, и постоянного рукоплескания людей. Дисциплина есть почитание родителей, учителей и нашего директора… Дисциплина формируется изнутри. Совершенство — это результат упорного труда. Совершенство — ключ к успеху во всем, как в учебе, так и в иных областях… Студенты громко и монотонно чеканили зазубренный текст. И в какой-то момент Чонину стало самому интересно: понимают ли те смысл слов или они на столько въелись в подкорку сознания тех, что превратились в пустой звук, как когда много раз повторяешь одно и то же слово. Церемония приветствия подходила к концу, и к микрофону был приглашен старейший из ныне живущих выпускников Керенсана. Аплодируя, присутствующие снова повскакивали с мест. Казалось мероприятие полностью состояло из рукоплесканий и вставания и опускания на скамью. Восьмидесятилетний старик, надменно отклонив предложение помощи со стороны рядом сидящих, мучительно неторопливо поднялся к кафедре. Чонину показалось, что это будет самая скучная и нудная речь в его жизни, которая заставит его состариться лет на десять, прежде чем она закончится. Однако мужчина пробормотал несколько слов, смысл которых аудитория могла понять с трудом, и церемония наконец завершилась. Ученики и их родители устремились из капеллы на улицу. Чонин выдохнул, вдыхая свежий воздух. На школьном дворе царила прохлада. Ян отошел чуть в сторону от гудящей толпы, шаркая обовью. От его чуткого взгляда не ускользнуло то, как подрагивали подбородки у многих учеников и они не могли сдержать слез, прощаясь со взрослыми — кто-то из них, возможно, в первый раз. Чонин сжал свои тонкие губы в полоску, по привычке щуря глаза, скептически глядя на то, как низкая худосочная женщина настойчиво поправляла значки на нагрудном кармане сына. Тот не возникал и лишь скучающе смотрел куда-то себе под ноги. Он отвернулся и на секунду прикрыл глаза. Слабый ветерок обдул его лицо, заставляя неприятно поежиться от холода. Края его красных слегка воспаленных губ заныли, но Нин только заново их облизал, понимая, что они так еще больше обветрятся. Кожу неприятно стянуло, и это принесло какое-то странное удовлетворение в душу Яна, какую-то эфемерную стабильность его жизни. Видавшие виды каменные стены и строгие традиции надежно охраняли Керенсанскую академию от внешнего мира. Не то чтобы с этими не справлялись горы и окружающий их лес. На ближайшие несколько лет ему придется распрощаться со своей обычной жизнью и подстроиться под эту, пока кованные железные ворота школы наконец не выпустят его на свободу. Он услышал, как его окликнула сзади мать, и промычал что-то невнятное в ответ. Его обсидиановые глаза снова скользнули по красноватому и в некоторых местах растрескавшемуся кирпичу зданий, фонтану, из которого уже не текла вода, и по каркасной системе готической архитектуры, которая сохранилась с давних времен, поросшая темно-зеленым плющем. Солнце вышло из-за облаков и теперь светило прямо в глаза. Однако ему удалось ухватиться за два силуэта в гуще вьющегося растения. Если не всматриваться до рези в глазах, то их даже не заметишь — один был практически полностью в тени и лишь несколько солнечных зайчиков плясали на его русых волосах, другой же был спрятан в листве так, что его бы и не увидели, если не его руки, хватающиеся практически за колоратку. Чонину показалось, что верхние пуговицы черной рубашки сейчас не выдержат и отлетят куда-то в сторону. Чонин раздраженно сделал шаг назад, не желая влезать в чью-то драку — это не его проблемы и они ему не нужны. Однако его глаза расширились и вдох застрял где-то в горле, перекрывая доступ к кислороду. Его кончик губы нервно дернулся, и его ладони немного вспотели. То, что он принял за драку, оказалось порывом страсти двух молодых людей, двух парней, которые целовались так, будто бы больше никого не существовало. Чонин с неким возбужденным придыханием смотрел, как один из них томно оттягивал нижнюю губу другого и как еще сильнее сжимались руки на рубахе. В его рту скопилась слюна. Его уши едва уловили еще один крик матери. Он заторможенно обернулся, растерянно вставая к ней вполоборота. Её щеки раскраснелись, пока руки скрещивались на груди, обтянутой голубой тканью платья из тафты. Ян посмотрел в лицо матери, видя плохо скрываемое раздражение. Он потер подбородок и пробормотал себе под нос что-то, хотя едва ли та его услышала. Женщина вскинула выжидающе брови, а после, развернувшись на небольших каблуках, прошла к стоящему чуть поодаль мужу. Чонин покосил глаза в сторону плюща, бегая глазами по темным листьям. Он сделал несколько шагов в сторону взрослых, пока окончательно не отвернулся — тех там уже не было. Мать убрала челку со лба сына и поправила своими тонкими пальцами воротник. Отец до сих пор не смотрел на него, рассматривая здание, из которого вышел чуть раньше. Чонин видел, как его указательный палец нервно ударялся по большому. Тот явно хотел закурить, но на территории академии это было строго запрещено. Чонин вздохнул и, по привычке уставившись себе под ноги, не заметил, как к нему подошел директор, пытаясь разглядеть, что написано на его именном бейдже. Удовлетворенно кивнув, он положил руку на юношеское плечо. Чонин вздрогнул, растерянно обернувшись. — Чонин, мы ждем от тебя больших успехов, — Мухен смотрел пытливо и спокойно, пока тело Яна напряглось. — Благодарю вас, мистер Бан, — за Нина ответил отец, делая небольшой поклон в сторону директора. — Нам краснеть не придётся, верно? — он повернулся к сыну, улыбаясь. — Я постараюсь, отец. Директор потрепал мальчика по плечу и двинулся дальше, приветствуя остальных родителей. Чонину всё это казалось каким-то ненастоящим, фальшью точно такой же, с которой он играл на скрипке. — Тебе здесь понравится, — заключил отец и, не глядя на сына, двинулся к воротам. Чонин кивнул, не ожидая от отца ничего другого. Он был строгим и в какой-то мере отстраненным, но тот его любил. Чонин не знал точно, но он догадывался. Было всё-таки во взгляде отца что-то такое, что он пока не мог объяснить до конца. Мать положила мягко руку на его плечо, где недавно лежала большая ладонь директора, поглаживая кончиками пальцем его шею. Чонин прикрыл глаза, ластясь под прикосновения. Он открыл веки, смотря на её красивое лицо, практически задушено шепча: «мама» — прям как в детстве. — Не веди себя, как ребенок, — ровным тоном сказала она. Чонин практически подавился воздухом, так и не произнесся ни слова, выпрямляясь по струнке. Он раздосадованно кивнул, и та, тихо стуча каблуками, поспешила к машине. В носу защипало. Его будто застали в расплох самым унизительным способом. Постепенно родители отсеились, и автомобили начали покидать территорию школы. Теперь у их детей был новый дом — Керенсанская академия, затерянная в зеленых, но неприветливых лесах горы Керенсан. Где-то вдали хныкал ребенок, просясь домой, но Чонин не шелохнулся. Ему нет дела до него. Периферией зрения он увидел, как того увел куда-то старшеклассник. Чонин чувствовал себя поверженным…