Звёзды на кончиках каменных пальцев

      Люмин светилась изнутри, негромко мурлыкая незатейливую песенку. Чжун Ли наблюдал за ней со стороны, не вмешиваясь в круговорот танца, который она начала сразу же, как только переступила порог уютной кухоньки. Все ее движения казались хирургически точными, и в них прослеживалась грация, которой не могло быть у простого человека.       Впрочем, называть Люмин «простым человеком» – не уважать ни себя, ни ее. Пожалуй, Чжун Ли знал лучше других, что именно скрывалось за радушным золотом взгляда и легкой улыбкой. Люмин казалась юной, но на деле ей было много сотен лет; источала дружелюбие, но таила в себе что-то страшное; никогда не отказывала в помощи, но зачастую имела в качестве мотивации холодный расчет. Возможно, только благодаря прожитым тысячелетиям Чжун Ли мог рассмотреть обратную сторону медали – ту, которая была надежно скрыта от чужих взглядов.       Он не мог не признавать – ему было интересно. На своем веку Чжун Ли повидал множество людей и нелюдей, однако ему так и не удалось лично встретиться с путешественником по мирам. Люмин никогда не отрицала, что пришла с небес, но старалась не распространяться на эту тему; Чжун Ли, старейшего Архонта, было не так-то просто провести. Что несло с собой появление странников-близнецов – надежду или отчаяние?       Чжун Ли не мог предугадать, какие реалии станут обыденностью для Тейвата в ближайшем будущем, однако имел уникальную возможность наблюдать за переменами из первых рядов.       Люмин, возможный источник тех самых перемен, парила над полом, перемещаясь от печи к разделочной доске и обратно, и негромко намурлыкивала какую-то простенькую детскую песенку – одну из тех, которые лиюэйские матери пели своим непоседливым детям. Чжун Ли сидел в глубоком кресле в гостиной и почитывал один из мондштадских романчиков, невесть откуда взявшихся в Обители, но все же больше следил за процессом готовки.       Он уже знал, насколько Люмин хороша в кулинарии, как знал и то, что кухня – целиком и полностью ее территория, и горе тому, кто случайно туда забредет. Лезть под руку мастеру считалось недопустимым и некультурным, а потому Чжун Ли не наседал с излишними вопросами и предложениями о помощи.       А Люмин, впрочем, просить о помощи не умела. Их связывало нечто большее, чем контракт, в рамках которого Люмин могла обратиться к нему с любым вопросом, однако она все равно упрямствовала, когда дело касалось ее личных проблем. Кто ж знал, было ли это плохо или хорошо.       – Господин Чжун Ли, – окликнула его Люмин. Чжун Ли немедля поднялся из кресла, вложил в книгу плетеную закладку и, встретившись с Люмин взглядом, выжидающе склонил голову. – Пойдемте ужинать.       Чжун Ли перехватил поднос, от которого вкусно пахло мясом и сладостью свежей выпечки. Люмин кинула фартук на спинку стула, зачесала назад челку, которая тут же легла обратно на лоб, и поспешила к выходу из дома.       Солнце клонилось к горизонту, розовато-сиреневые облака лениво плыли по небу. Могущественная магия адептов, разлитая в воздухе, так хорошо ощущалась, что Чжун Ли на мгновение прикрыл глаза, возвращаясь в прошлое, далекое и тяжелое. Люмин его не торопила – Чжун Ли не увидел, но почувствовал, что она неслышно направилась к краю парящего острова.       Чайник безмятежности – подарок мадам Пинг – был ее личным убежищем, где она могла расслабиться. Здесь все было сделано в соответствии со вкусами Люмин, и Чжун Ли то и дело замечал подарки от ее друзей-знакомых, которые она приносила в Обитель и берегла как зеницу ока.       Иногда Люмин приглашала к себе Чжун Ли, и он никогда ей не отказывал. В чем-то они были похожи – потеряли могущество, пусть и по разным причинам, и, пожалуй, это сходство их роднило даже больше, чем казалось на первый взгляд. Люмин мечтательно улыбалась его историям, представляя, каков был Ли Юэ во времена своей молодости, однако в искрящихся глазах неизменно мелькала печаль – неуловимая и тонкая, как паутина, заметить которую было практически невозможно.       Эту печаль хотелось стереть с юного лица, развеять пеплом по ветру, но Люмин держалась за нее слишком крепко, и тогда Чжун Ли отступал.       У самого края парящего острова стоял столик на двоих. Такое его месторасположение объяснялось тем, что с этого ракурса открывался потрясающий вид, который не переставал поражать воображение из раза в раз. Во времена бытия Архонтом Чжун Ли не единожды смотрел на просторы Плавучей обители, однако компания Люмин позволяла воспринимать мир вокруг иначе.       Их ужин был простым, но сытным и вкусным. Он состоял из яичного супа из лотоса, нежного, тающего во рту, контрастно солоноватой лапши «Дары гор» и печенья-лотоса, сладкого и легкого. Люмин разлила по пиалам чай выверенными, точными движениями, взятыми из какой-то незнакомой Чжун Ли церемонии, но он не стал придавать этому значения.       Люмин вся была сшита из деталей, чуждых Тейвату, перемешанных между собой и создавших удивительно гармоничное сочетание. Это завораживало и привлекало – Чжун Ли хотел знать больше о мирах, находящихся за пределами досягаемости, Чжун Ли хотел знать больше о Люмин, пересекшей не один такой мир вдоль и поперек.       В лучах заходящего солнца светлые волосы Люмин казались золотыми. Она улыбалась и негромко смеялась, запрокидывая голову, и ее глаза блестели от радости.       Чжун Ли спокойно улыбался ей в ответ.