кактус для кота

      Свежий воздух, которым был наполнен снятый на время отпуска домик в пригороде, маленькое озеро, скрытое за кронами небольшого леса, и защищённость от городской суматохи приносили по-настоящему райское ощущение свободы уставшему от постоянной суеты и загруженности парню. Проводя уже третий день в личном Эдеме, как в мыслях прозвал его Кан, он невольно начал ловить себя на мысли, что было бы неплохо придумать себе занятие, которое помогло бы держать тело в форме, поэтому, особо не заморачиваясь, он решил воспользоваться конной прогулкой, предоставляемой курортом.       Тем же вечером Ёсан почувствовал, как отдается болью во всем теле каждая минута, проведенная в седле. Бесспорно, это был прекрасный день, который принёс ему незабываемое наслаждение, однако большую роль сыграли отсутствие работы и наконец-то выдавшийся отпуск вдали от посторонних глаз. Привычная боль от постоянных тренировок уже казалась ему слабее, чем то, что он испытывал сейчас, а быть может, это был самообман, разбираться в этом ему не сильно хотелось, танцор осознавал, что расплачиваться за всё это приходится не на шутку дорого для его тела.       Страдая от непрекращающейся боли в мышцах, Ёсан проклинает само существование лошадей, где-то на задворках сознания понимая, что она вовсе не виновата в той пытке, которой сейчас подвержена каждая клеточка его тела, но, увы, это удел всякого, кто садится в седло неподготовленным или после долгого перерыва. Поэтому единственное, что сейчас остаётся парню, это, постанывая и матерясь, пытаться забраться на второй этаж, преодолевая лестницу, чтобы принять ванну.       — Есус, если ты меня слышишь, избавь меня от этого дерьма, молю! — вымученно смотря на проделанный путь из четырёх ступеней, Кан в тайне лелеял мысль о возможной способности к телепортации, которой у него, к несчастью, не имелось.       Деревянные ступеньки то и дело поскрипывали, будто приободряя неосмотрительного танцора, но ситуации это, к сожалению, не улучшало. Единственным желанием сейчас было рухнуть в постель и не шевелиться, но в голове было прекрасное осознание того, что стоит принять пару таблеток аспирина, полежать с часок в ванне, а затем хорошенько отоспаться. Это был уже слаженно отработанный годами метод, не раз помогавший Кану прийти в норму после убийственных репетиций и беспощадных прогонов хореографий.       Оказавшись наверху, Ёсан, не теряя ни минуты, наполнил ванну горячей водой, добавляя в неё эфирное масло, взятое в отпуск скорее по привычке, которой сейчас был благодарен. Сбросив одежду и погрузившись в расслабляющее тепло, он вытягивается во весь рост и прикрывает глаза, наслаждаясь разливающимся по телу удовольствием, в котором постепенно растворялась боль.       К тому времени, когда Кан уже набрался достаточно энергии, чтобы хорошенько намылить тело, а затем ополоснуть его, вода уже остыла. Стоило ему переступить через край ванны, как влажное после купания тело охватила приятная дрожь. Он, растерев себя докрасна большим банным полотенцем и накинув серый пушистый халат, доходивший до щиколоток, вошёл в смежную с ванной спальню.       После часа, проведенного в ванне, боль почти исчезла, благодаря чему подавленное настроение изменилось. Ещё только недавно грезивший уютной постелью Ёсан подошёл к двери, ведущей на маленький балкон своей спальни, и, взявшись за ручку, на секунду завис. Стоит ли закрывать и лишать себя прохлады летней ночи? Он глубоко вдохнул чистый воздух, полный ароматов травы и находившегося рядом леса.       Выйдя на балкон, он почувствовал, что пол всё ещё хранил тепло жаркого дня, которое было очень приятно ощущать босыми ногами. Распростёршееся над его головой бездонное чёрное небо, полное звёзд, казалось, светилось миллионами крошечных огоньков, сияющих ясным и чистым светом. От этого зрелища захватывало дух. Эта ночь была совершенно не похожа на привычную городскую, где из-за фонарей и вездесущих высоток не представлялось возможным разглядеть звёзды на небе.       Где-то там в деревьях заливисто пела какая-то ночная птица, Ёсан же напрасно всматривался в темноту, пытаясь разглядеть её или хотя бы определить, где она. В ночной тьме, которую, казалось, можно было ощутить физически, внезапно вспыхнул огонёк зажигалки, издавший характерный звук. Он метнулся вверх, заслоняемый чьей-то невидимой ладонью, быстро исчезая в ночи, а вместо него в темноте засветилась крошечная красная точка, и Кан понял, что кто-то внизу закурил, стоя под деревом неподалёку.       Затем красный огонёк поплыл в темноте, словно человек не шёл, а беззвучно скользил по земле, не спеша, но вместе с тем стремительно передвигаясь с размеренной грацией, присущей животному. Горло сжалось, и Ёсан невольно сглотнул, мысленно замечая, что ему отчего-то вдруг стало трудно дышать.       — Кто здесь? — слегка дрогнувшим, но оттого не менее грозным голосом бросили сверху.       — Да так, вышел прогуляться, — игнорируя вопрос, выдал распознанный по голосу Пак и затянулся сигаретой. — Тоже не спится?       Наступило долгое молчание, заполненное всё той же ночной тишиной, прерываемой трелью птицы. Кан смотрел прямо вниз с поглощающим его желанием плюнуть в эту хитромордую заразу, желательно так, чтобы Сонхва ещё и подавился и этой сигаретой, и Ёсаном, которого старший казалось преследует, вот только зачем, оставалось не ясно.       — Хён, ты же специально, не так ли? — всё же спросили сверху вновь, решив не действовать радикально.       — Нет, я совершенно честно не знал, что ты будешь здесь… да и откуда мне было знать, что ты захочешь снять именно тот домик, где обычно останавливался я?       — Я слишком долго тебя знаю, чтобы верить этому, — продолжил Кан.       — Тогда я совсем не вижу смысла развивать эту тему и спорить дальше, — не было логичным отрицать очевидное, поэтому Сонхва лишь усмехнулся в ответ.       — Зачем ты приехал?       — Мне подумалось: ты, возможно, скучаешь тут в одиночестве, вот я и решил провести отпуск вместе, — самоуверенно послышалось снизу, — вдвоём всегда веселее.       Кан внутренне кипел похуже чайника, его бесило присутствие Пака, которого и без того было много в его жизни, пытавшегося даже во внерабочее время пересечься с ним. Чувствуя, как отпуск медленно накрывается, превращаясь в сплошную нервотрёпку, которую ему всегда мог обеспечить упёртый коллега, Ёсан уже подсчитывал, когда он должен вернуться обратно в Сеул.       — Ну так что, найдётся место для любимого хёна? — слишком самоуверенно, слишком в стиле Сонхва.       — Нет, — Кан покачал головой, отказывая наглецу в приглашении. — Я устал от твоего постоянного присутствия где-то рядом, — пояснил он, будто пытался оправдываться. — Моим давним желанием было отдохнуть в одиночестве, — он потянулся, изображая крайнюю степень усталости. — Хёну не повезло, уже довольно поздно, я в это время обычно сплю. Доброй ночи.       Войдя в спальню, Ёсан повернулся, закрывая за собой дверь и задвигая шторы. Вздохнув, он распустил пояс халата, снимая его на ходу и отправляя в полёт до кресла. При взгляде на кровать глаза цепляются за брошенную утром пижаму, и губы Кана трогает улыбка, вызванная собственной, как ему кажется, предусмотрительностью, в действительности являющуюся ленью. Совершенно легко и беззаботно, преисполненный радости от отказа Паку, он засыпает, лелея надежду о красочном, почти что детском сне, где в его жизни не будет существовать наглого брюнета с острыми скулами и такими глубокими манящими глазами, которыми обладал Сонхва.       — Надеюсь, пойдёт дождь, — Представляя насквозь промокшего хёна, продолжает фантазировать парень, в мыслях которого наглеца покарает сама природа. — А лучше ливень. С грозой!       Но фантазии заводят Кана слегка не туда, вместо познающего всю силу буйства природы брюнета в его голове вспыхивает образ мокрого Пака в душе, подставляющего своё поджарое смуглое тело под струи. Далеко не сразу до Ёсана доходит осознание того, что он, поглаживая себя через пижамные штаны, возбужден от одной мысли о голом парне, не просто парне, а бесящем его сексуальном наглом коте, который беспардонным образом влез в его жизнь, занимая даже мысли, чего танцор не намерен признавать.       Сонхва улыбается, затушив окурок мыском ботинка, ни разу не удивлённый поведением младшего, — вполне в его стиле, слишком уж часто он давал ему отпор, стараясь держать дистанцию, постоянно сбегая.       — Вот ведь чертёнок, — скалится Пак, рукой нащупывая в кармане брюк связку ключей, предусмотрительно прихваченную с собой.       Хва плевал на возможную неправильность и безнравственность своего поступка, его вовсе не волновала незаконность происходящего, когда он открывал дверь арендованного Ёсаном дома имевшимся у себя дубликатом ключей.       Аккуратно, чтобы не потревожить раньше времени младшего, находящегося на втором этаже, Пак сбрасывает обувь, босиком ступая по деревянному полу, намечает себе курс вверх по лестнице к спальне Кана. Скрипя ступенями и опасаясь издать лишний шум, Хва вовсе не был готов к тому, что, приблизившись к двери, он застанет младшего за дрочкой. Это вводило в ступор, заставляя желание подниматься тёплой волной от низа живота, позволяя члену приятно отяжелеть и налиться возбуждением.       Ёсан полулежит на кровати, избавившись от пижамы, надрачивает собственный испачканный смазкой член. Увлечённый процессом, танцор отвлекается лишь на прикосновения к требующим внимания соскам, переводит дыхание, а потом, обхватывая набухшую раскрасневшуюся головку, несильно надавливает на неё, массируя уретру пальцем. Хлюпающие от смазки звуки и стоны самого Кана сливаются в единый долгий звук, распаляющий его ещё больше, движения становятся резче, стоны громче, а наслаждение острее. Ему кажется, что вот-вот он готов взорваться, выгибаясь дугой и бёдрами подаваясь навстречу разрядке.       — Блядь, Сонхва! — младшего подбрасывает на кровати от испуга, и он совершенно забывает про собственную неудовлетворённость и наготу, опаляя хёна взглядом, полным похоти и злости. — Какого чёрта ты тут делаешь?       Раскрасневшийся, со стоящим членом, голый Кан, этого определённо хватало, чтобы Паку сорвало крышу. Он слишком давно и сильно хотел эти бёдра на своих, кожа к коже, член к члену.       Подлетая к кровати, Хва не обращает внимания на взвизгнувшего младшего в своих руках, которого он буквально вжимает в себя, выбивая воздух поцелуем, в котором оба теряют рассудок. Оторваться получается не сразу, да и не очень хочется, Кан, не изменяя себе, начинает вырываться в попытке отползти, но старший удерживает на месте, выдыхая куда-то в районе макушки:       — Просто не гони меня, если ты прикажешь, я не трону тебя и пальцем, — с трудом произносит Пак, — не гони.        — Больной извращуга, — выдаёт парень и льнёт ближе к брюнету, седлая его колени, чувствует возбуждение, упирающееся в ягодицы и трётся на пробу о бугорок на брюках, вводя старшего в замешательство. — Долго смотрел? Хва-хён, я ни разу не говорил тебе пойти к чёрту?       — Вот я и пришёл, — выдыхает едва слышно Пак, руками обвивая тело в своих руках, — Просто ты был слегка занят.       Ёсан наклоняется вперёд, руками цепляясь за шею мужчины, носом очерчивает скулу старшего и вдыхает природный запах с примесью парфюма. Что-то родное и привычное, что-то до дрожи бесившее Ёсана в собственном хёне, но от того больше тянувшее к нему.       — Мы в ответе за тех, кого возбудили, — глубокомысленно изрекает танцор, ближе прижимаясь к телу под собой, продолжая елозить по ширинке Пака.       — Мне повезло, что ты всегда был ответственным, Ёсани.       Сонхва целует коротко, будто разминаясь. Но уже в следующую секунду поцелуй более долгий, более тягучий и сладкий, он тянется до первой нехватки воздуха, распаляя своей влажностью, заставляет Ёсана хотеть большего и выгибаться, подаваясь навстречу чужому языку. Никто из них не торопится, однако оба едва ли контролируют себя, кусая друг друга в поцелуй, вылизывая, изводя этой пыткой самих себя. В конце концов Пак отрывается от парня, погружая пальцы в его волосы, мягко тянет назад, отклоняя голову Кана, который виснет на руках старшего, ухватившись за его запястья, и неотрывно смотря в слегка бронзовое от загара лицо, обрамлённое чёрными, слегка вьющимися волосами. Хищная красота, возбуждающая и затягивающая, лишающая всякого рассудка и желания думать о последствиях.       Ёсан не выдерживает и аккуратно прихватывает кадык Хва губами, начиная вылизывать шею, покусывает кожу, всасывая в себя, пробует на вкус и остаётся довольным. Стонет от собственных действий, сильнее распаляясь и кусая влажно, грубо оттягивая кожу, зализывает укусы. Ведёт носом по линии челюсти, пытаясь впитать в себя запах тела, кусает за подбородок и находит такие манящие и необходимые сейчас губы. Пак срывается, рычит и откидывает эту пиявку спиной на кровать, до боли ощущая потребность в парне перед собой, будто боясь, что тот от него убежит, целует кожу внутренней стороны бедра, шире разводя ноги Кана в стороны, чтобы в следующую минуту расположиться между ними.       Сонхва обхватывает ладонью член мужчины, медленно ведя по нему несколько раз вниз и вверх, вырывая у Ёсана хриплые жадные стоны. Он опускает голову, обхватывая головку губами, посасывает её, не берёт целиком, лишь наполовину, медленно ведёт языком по стволу сначала вверх, затем вниз, ласкает ртом медленно, помогая себе рукой.       Выпускает плоть изо рта, продолжая ласкать набухшую головку, уделяя внимание и маленькой уретре. Ёсана подбрасывает, и он бёдрами подаётся вверх глубже в рот хёна, гортанно стонет, упираясь членом ему в щёку. Хва, дразня ещё больше, обхватывает ствол губами, прижимается языком, несколько раз глубоко вбирая в себя и наконец выпускает, не давая кончить от одной лишь прелюдии, чем вызывает у младшего разочарованный всхлип.       Пак отстраняется и притягивает возбуждённую тушку за бёдра к себе ближе, членом упираясь между ягодиц, трётся, ещё больше возбуждая, и Кан подаётся ему навстречу. Сонхва пачкает пальцы смазкой, растирая по промежности и касается входа, слегка надавливая и проникая внутрь сразу двумя, продолжает растягивать, то вытаскивает их, то погружает ещё глубже, прокручивая и иногда сгибая, чтобы подразнить, вырывать хриплый стон младшего, просящего о большем. Когда три пальца свободно скользят внутри изведённого Ёсана, готового кончить лишь от этого, брюнет резко входит до основания, руками фиксируя над головой руки Кана, вскрикивающего его имя.       Хва двигается мучительно медленно, выходя почти полностью, а затем резко вгоняет член обратно, доводя парня под собой до исступления, наслаждаясь стонами и мольбами ускориться и не мучить.       — Господи, Пак, не будь гнидой и просто трахни меня как следует! — Он на пределе, слишком медленно, слишком мало, это заставляет чуть ли не плакать, вызывая крайнюю степень веселья у наглого котяры.       Бог всё-таки есть, и имя ему Сонхва, который-таки снизошёл, и его толчки становятся быстрее, ритмичнее, чаще, проникновения — глубже, вжимая Кана в кровать до упора, ни на секунду не сбавляя бешенный ритм. Ёсан, довольный происходящим, захлёбывается в ощущениях, пытаясь вырвать руки из захвата, получается не сразу, но рука тут же тянется к собственному члену, помогая безумному возбуждению и, обостряя чувства до максимума, кончает, пачкая себя и Хва, продолжающего вдалбливаться в него. Кажется, что ещё минута — и парень взвоет от оргазма накрывшего его, но пара толчков, и Пак выходит из него, густо кончая ему на живот, с рыком вжимаясь носом в шею.       — Ёсан, ты слишком прекрасен, — улыбается старший, падая рядом с Каном и проводя рукой вдоль груди, затрагивая соски. — Такой мокрый и мягкий, — не переставая лыбиться, говорит Хва и тянется за поцелуем. — Я так долго люблю тебя, но ты вечно убегаешь, хочется схватить и спеленать в одеяло, чтобы лежал под боком, прямо как сейчас. Кан Ёсан, я больше не отпущу тебя, ты понимаешь?       Он кутается, как в одеяло, в объятиях хёна, целуя в ключицы и зарываясь в грудь носом, вызывая своим непривычным поведением смех и чмок в макушку.       — Пак, почему твой член работает лучше, чем мозг? Ты просто мог сказать мне, что любишь, а не сталкерить несколько лет, как псих, — сонно бормочет довольный жизнью младший. — Такой большой, но такой глупый. Видимо, в нашей семье я буду мозгом…       Последнее вызывает у Сонхва улыбку и он понимает, что наконец-то нашёл подход к этой колючке и теперь его кактус будет цвести, делая их пару счастливыми. Не придётся выведывать, куда он направляется, навязываться ему в компанию, можно просто быть рядом, быть вместе с этим репейничком, который, похоже, зацвёл для него.