малыш!

слово преследует меня, бежит, наступает на пятки, высовывает свои ладони и длинными, заострёнными когтями карябает по углам зданий. звук разносится на весь район, как гул при ударе металла, гул стукается о дома и детей, об гладкую поверхность луж, о стёкла. но слышу его только я, а слово слышит меня, и ползёт. обжигающим холодом бьёт по бокам, и я бегу, слышу бег, пытаюсь урваться, поспеть от него, хотя оно везде — и снаружи, и во мне. тянет руки, сковать хочет. вдоль гаражей бегу, под рыжими макушками сосен и берёз, вдоль пыльных бордюров, вперёд, к лестнице. к спасительным ступенькам и доброй двери подъезда, с розовым, чуть потёкшим граффити на шкуре. гаражи, как палачи, безмолвные и таящие. они никому не рассказывают, кого здесь трогают, кто здесь кричит и бежит, кто падает на асфальт в слезах и бьётся о железную дверь. или кого бьют, до онемения дёсен и вкуса металла на месте языка, до синевы перед глазами. а я топаю по лестнице: топ-топ, топ-топ. и слово за мной топает: цок-цок, цок-цок. ведь для меня это уже не слово, чудовище, что раскалывает, крошит тело и сознание, что вымывает мозг и поселяет в голову страх, в колени — жгучую усталость. малыш! кричит улица, кричат голуби, дети орут и листья шуршат этим мерзопакостным словом. от гаражей несёт свинцом, железом, переплавом других металлов. ещё сигаретами. всё в сигаретном дыме. я задыхаюсь не доходя до подъезда, а грудь и так стянута, и теперь взрывается. оглушающим ударом по затылку и криком внутри — беги, беги, беги! пока не схватили, пока не побили, пока не тронули, беги! слово за мной в подъезд залетает, цок-цок. малыш! читаю на растрёпанных бумажках в лифте, на чёрных дверях и в золотых окаймлениях глазков. они смотрят, они следят, и я боюсь, когда они открываются — вдруг знакомое лицо увижу, тогда точно распластаюсь здесь пятью буквами, впитаюсь в панельное туловище дома. и не отыщут меня ни собаки, ни люди, ни время. я мечусь по подъезду, кружусь, бегаю с этажа на этаж, часто дышу. надо успокоиться — подумаешь, слышишь слово где-то, это же не тебя позвали, чего боишься? ну да, близко, ну и что, что он на тебя смотрел — этому человеку, смотреть нельзя что ли? нет, нет, нет, он как те, и руки у него цепкие и холодные, как щупальца чудовищ. прислоняюсь к стене, та целует щёку холодом пыльным. обволакивает, а картинки прошлого летают под затылком, сжатые слезами картинки. и слёзы тут как тут — зелёная стена мокрая, и лицо, и будто весь я — одна сплошная солёная вода, которую нельзя тронуть. малыш! шепчут стены, а я складываюсь, сгибаюсь, ломаюсь и тону в ладонях своих мелких, в несчётных пальцах, в крике и холодных губах. губах, что искусаны и опалены страхом до крови. в себе тону, надломленном и исполосованном острым ножичком — словом и смехом. будто два страшных яда, и оба во мне, и я весь разъедаюсь, и не вижу номер этажа, только пелену слёз. тех, что я не помню, не хочу знать и видеть их глаза — вроде обычные, чуть блестящие, но не хочу, пусть они размоются памятью. в глубине прошлого, в центрах старых коридорах, или в грязных сортирах, они щекочут меня под коленями, держа на руках. но я тогда ношу джинсы, а сквозь джинсовую ткань щекотка не чувствуется. значит, тогда я уже без джинс. ток прорезает тело и гарротой стискивает шею, только плакать можно и хрипеть, а дышать не получается, нельзя нельзя нельзя. и малыш! по стенам круги наматывает, глаза щиплет; белки, веки расщепляет. прилипает к лицу, к рукам, к ногам, везде, где они меня касаются, везде, где их руки, потные, вымазанные в чернилах пальцы. и я уже состою из их прикосновений, из горячих слёз и крика «отпустите, пожалуйста», а на ушко кто-то взрослый шепчет «трус, трус, трус!» это мерзко. и это было. слово «было» отрезвляет. было и прошло, проходит, пройдёт. слёзы холодят щёки, и буквы больше не бегают за мной по этажам. только всхлипы остаются, и я вновь могу крутить головой. холод подъезда бьёт в уши. проверяю руки: сносно. глаза только выдадут, нашариваю в рюкзаке пачку бумажных платочков, протираю лицо. теперь подъезд холодный, не раскалён прошлым и рыданиями. хочется в тёплую квартиру. дома всегда тепло, и сегодня и завтра, и когда меня накрывает, и когда нет. я мою руки, сажусь за стол, тут и андрей рядом — громадный, со своими скромными голубыми глазками. мама суетится, дядя коля о чём-то спрашивает, я отвечаю. тепло от блинов, тепло от рук и слов меня пропитывает, в самую суть, под рёбра проникает. и уже в первом воспоминании — нечётких, полутёмных образах, — мне тепло и хорошо. кухня пахнет едой и компотом, умелыми руками. все суетятся, все говорят, все жестикулируют, я сижу под войлоком тепла. и андрей, какой-то напряжённый, сидит, и не осмеливается тронуть мою ладонь. а надо бы. я в тёплой речке, по углам растекаюсь, и чувствую, как слово маячит около квартиры. парит в подъезде и за форточкой, но идёт не ко мне. проникает в квартиру сверху, там раздаётся звон стекла. топанье маленьких ножек. крик взрослого, удар и плач. звуки громкие, бьют по теплу кухни, и все молчат, но слышу крики только я. кажется, андрей тоже, смотрит на меня настороженно, а я улыбаюсь. улыбка размазанная по лицу, как масло по золотистому блинчику, теплом пропитанная. я ем и млею. а в коридоре меня слово поджидает, но оно слишком блеклое, чтобы схватить мои кудри, оттянуть, и хлопнуть об столешницу. еле как выхожу из кухни, нагретый, окутанный запахами еды, сытый. дверь комнаты скрипит печально. в комнате я резиновую расплавленную кожицу с лица сдираю, и сразу же плачу; слёзы по невидимым ожогам текут, по ошмёткам резиновой улыбки. немного жгут. больше жжёт прошлое, а кровать принимает в мягкие объятья. я вспоминаю. не лучшее лекарство сейчас, точнее не лекарство даже, а яд, но остановить воспоминания не могу. помню старый двор свой, помню первую школу. помню отражение в маленьком зеркале в кабинете. зелёная, поистёршаяся, выцветшая наклейка в углу, волнистые серебристые узоры по краям зеркала, и лицо в середине. чуточку потерянное, не понимающее лицо. математика, русский — прописи, синие ручки, кривые линии и огромные картинки в учебниках. физкультура — гомон, летящие по классу носки, кроссовки, стыдливые лица девочек и смех мальчиков. я в смеющийся толпе варюсь, не знаю, куда смотреть, не знаю, у кого и что спрашивать, а спросить хочется — молчу слишком долго. и спортивный зал огромный, потолок — кремовый космос, так далеко, что звёзд не видно. а пол насыщено синий, по нему бегают и прыгают, и я стою, среди прыгающих ребят, но не прыгаю. только смотрю на синий пол, и иногда в окно. я знаю, что это последний урок, и ещё чуть-чуть, рывок один, и буду я дома. среди игрушек и включённого телевизора, среди конфет. как приду, сразу же бухнусь в постель, не заправленную с утра, и обниму одеяло. и мама, наверное, что-то испекла: кексы, булочки, а может, пирожные. перед тем, как пойти домой, можно ещё покачаться на любимых качелях, которые скрипят под большим клёном. погонять кучки пожухлой листвы, и побежать в подъезд, позвякивая ключами в кармане. так я стою и думаю, посреди синего пола, смотря в окно и жуя указательный палец. нескладный, со штанишками, топорщащихся на коленках, в футболке с большим рыжим котом. и совсем не замечаю, как учитель выходит из зала, а ко мне крадутся, подползают. и опля! я уже стукаюсь об синие доски, и меня куда-то тащат, трогают, они, они, такие большие, высокие, сильные, с улыбками-шрамами, с улыбками-кинжалами. и я маленький ребёнок, кручусь и верчусь в их руках, а они стискивают и орут «малыш! малыш!», словно колокола на высоких колокольнях. я — ребёнок, утонувший в болезненных сжиманиях запястьях, и меня таскают за руки, за ноги в бесконечных бежевых стенах. малыш! эхом, как биение сердца, или мяча от сетки, разлетается крик по спортивному залу. а я на пыльном полу, и почему-то хриплю. не реветь, это уже не крик, это приказ физрука. мальчики не ревут, даже если потные пальцы трогают их везде, да же если все хохочут, даже если в глазах темнеет, а на плече цветёт синяк. сам физрук пару секунд стоит в стороне, то ли боясь подойти, то ли думая, что я сам смогу отогнать их и подняться. глупый взрослый. малыш! бежевый потолок растворяется в памяти, напоследок прокричав это слово. не помню, что потом, помню только, что кексы не такие вкусные. от мерзкого привкуса под языком, да и вообще во всём теле, который не оттереть. ни ребёнку, ни подростку, ни старику, что сам как клён над скрипучими качелями. и крик непрожёванный с вязким привкусом медленно клеится к зубам и жжёт гортань. как и тогда, мне нельзя кричать, я сиплю, открывая рот. слёзы не глотаю, знаю ведь, что тщетно. мокрые щёки блестят, сжимаю кулаки. я в зелёном коконе одеяла — люблю зелёный, потому что ни у кого из них не зелёные глаза. только синие, или темные, как дно колодца. я в коконе своём прячусь, от окон, от взглядов, от малейшего света, и в дрёму лёгкую погружаюсь. по углам ходят тени, за окном шумят люди, а я один, с этим я всегда есть и буду один. один в коконе, один, стоящий в центре спортзала, один, в самом конце шеренги по убыванию роста. тону в липкой дрёме, знаю, что сон будет неудобным и тяжёлым, со страшным концом. и когда проснусь, голова будет болеть целый день, и опять ничего не пойму в школе. но тут дверь поскрипывает, и плечи у меня расслабляются. я глазами сплю, и лицом сплю, но мыслями нет, и те подпрыгивают, крошатся. это андрей, и он медленен, нежен, он прозрачен и тонок, и пальцы его тормозят перед моими плечами. я, не открывая глаз, киваю. андрей тёплый, я теряюсь, я растворяюсь в его плечах. и губы у меня, а может, у него, такие сухие и ломкие, чем-то горьким отдающие. я мечусь и стараюсь жить, пока получается, но не очень... ровно.