Lana
Запах обжаренного чеснока и масла витал в воздухе. Лиззи стояла у плиты в домашней майке и мягких шортах, волосы собраны в небрежный хвост. Она двигалась спокойно, сосредоточенно — будто эта тишина кухни и играющие песни по радио могли компенсировать хаос её жизни.
Джим вошёл молча, с пачкой сигарет в кармане. Он бросил ключи на стол, сел на стул и какое-то время просто наблюдал. Его глаза были узкие, мутные, но внимательные.
Она потянулась за банкой с солью, и ткань майки слегка сползла с плеча, обнажив ключицу. На коже — тонкий багровый след, лёгкий, но заметный.
Дым из его лёгких вырвался резко.
— Это что? — он указал подбородком, голос звенел напряжением.
— Что? — Лиззи даже не повернулась, продолжая помешивать овощи.
Джим встал. Подошёл близко. Его рука рванула её за плечо, майка съехала ещё ниже, обнажив следы на её груди. Красноватые тени чужих прикосновений.
— Вот это что, сука? — рявкнул он, сжимая её кожу так, что она зашипела от боли.
Она выдохнула сквозь зубы, но не убрала его руку.
— Может, это ты? Ты же всегда хватаешь меня, когда злишься.
— Не ври мне! — он тряхнул её, как куклу, и сдёрнул майку через голову, разрывая ткань. — Ты думаешь, я не вижу? Я не чувствую?!
Сковорода с едой зашипела и заглохла, когда он толкнул её к столу. Лиззи упёрлась ладонями, пытаясь удержать равновесие.
— Отпусти. — её голос был низкий, стальной. — Ты ведёшь себя, как животное.
Он ударил ладонью по столу рядом с её рукой.
— Кто он?! Кто был у тебя?!
Она резко развернулась, волосы выбились из хвоста, глаза горели.
— А какая разница? Ты же всё равно приходишь и уходишь, как ветер. Тебя нет неделями. Может, я вообще выдумала тебя?
Его лицо перекосилось. Он схватил её за запястье и заломил руку за спину, притягивая ближе.
— Никто не будет трогать тебя, кроме меня! Никто!
Она почти засмеялась, тяжело дыша.
— Ты уверен? Потому что следы — вот они. Может, я уже не твоя.
Он сорвался. Удар пришёлся ей в щёку — звонко, резко. Девушка пошатнулась, но устояла, подняв голову с кровавой усмешкой.
— Ну давай, бей ещё. Думаешь, мне больно? Я привыкла, Джим.
Он снова толкнул её на стол, а она, выгибаясь, посмотрела ему прямо в глаза.
— Ты без меня пустой. Ты без меня — просто наркоман, который сдохнет на улице.
Джим зарычал, его пальцы впились в её волосы, дёрнув назад.
— Замолчи, сучка ты чертова!
Она, задыхаясь, прошептала сквозь крик:
— Никогда.
В эту минуту дыхание его было горячим, рваным, пальцы впивались в её волосы, пока он тянул её голову назад. Кухня наполнилась запахом дыма, масла и пота. Из старого радио в углу заиграла пластинка — мягкий голос Франка Синатры разлился по комнате.
“Strangers in the night, exchanging glances…”
Эта ирония ударила сильнее, чем крик. Двое — действительно чужие в эту минуту.
Джим, дрожащий от ярости, прижал возлюбленную к столу, склонился к её шее, жадно вдыхая запах её кожи. Его губы коснулись её шеи, грубо, без нежности.
— Ты моя, слышишь? — прорычал он. — Моя
Он рвал на ней остатки одежды, будто хотел стереть метки чужих рук своим телом. Его движения были резкие, почти отчаянные, словно он доказывал это себе, а не ей.
Лиззи замерла, стиснув зубы. Глаза её блестели, дыхание участилось, но в ней не было ни капли уступчивости. Она смотрела в потолок, и голос её прорезал гул музыки и его рычания.
— Нет, Джим.
Он застыл, словно не расслышал.
— Что?
— Я сказала — нет. — она толкнула его грудь обеими руками, отстраняясь. — Ты не заслуживаешь даже дыхания моего
Его лицо исказилось. Он шагнул ближе, схватил её за подбородок, прижимая щёку к столу.
— Ты смеешь мне отказывать?.. После того, что я вижу?
“Love was just a glance away, a warm embracing dance away…”
Синатра пел о близости, но между ними образовалась только пропасть.
Лиззи хрипло рассмеялась, сквозь боль и страх.
— Да, смею. Потому что даже сейчас — ты не со мной. Ты срываешь злость. Ты гниёшь изнутри.
Его рука дрожала на её лице. Джим почти сорвался, но вместо этого оттолкнул её и ударил кулаком по стене. Шкафчик дрогнул, тарелки зазвенели.
Она медленно поднялась, прижимая разодранную майку к груди, и посмотрела на него взглядом, полным вызова.
— Сколько бы ты ни бился, Джим… Я больше не та.
Его дыхание сбивалось под Синатру, он шатался, будто не знал, убить её или обнять. Но она уже отвернулась, включив плиту, как будто готовка важнее его ярости.
Она молча довела ужин до конца. В сковороде шипел соус, запах томатов и чеснока заполнял кухню, смешиваясь с дымом его сигареты и ещё дрожащими в воздухе нотами Синатры.
Лиззи медленно выложила еду на тарелку и без единого слова поставила её перед Джимом.
— Приятного аппетита . — бросила она коротко, садясь напротив.
Джим долго смотрел на тарелку, затем на неё. Улыбка перекосила его губы. Он взял вилку, ткнул мясо, но в глазах уже горела другая жажда — не голода.
— Знаешь, Лиззи… — голос у него был тихий, но от этого опаснее. — Я всё равно найду его. Кто бы он ни был.
Она молчала, спокойно поправляя волосы, словно не услышала.
Джим ударил вилкой о тарелку, капля соуса брызнула на стол.
— Я найду ублюдка, который оставил на тебе свои метки. И прикончу его. Его и тебя заодно.
Лиззи подняла взгляд. Её лицо было спокойным, даже насмешливым.
— Ты? — она хмыкнула. — Ты едва справляешься с самим собой, Джим. Как ты собираешься справиться с кем-то ещё?
Он резко наклонился через стол, пальцы сжали её запястье.
— Думаешь, я не вижу? Думаешь, я не чувствую? Ты играешь со мной, Лиззи. Но знай одно — я всегда возвращаюсь. А он? Он сдохнет, даже не успев тебя запомнить.
Она усмехнулась сквозь боль от его хватки.
— Вернёшься, да. Вечно возвращаешься. Грязный, пустой и злой. Но, Джим… — она склонилась ближе, почти касаясь его губ. — Я тоже всегда жду. И именно это тебя убивает сильнее всего.
Он замер. В его глазах мелькнуло что-то дикое: смесь ревности, ярости и желания. Он резко отпустил её руку и откинулся на стуле, закуривая новую сигарету, будто пытаясь погасить в себе пожар.
Джим смотрел на неё ещё несколько долгих секунд. Сигарета догорала в его пальцах, пепел сыпался на стол.
Тишину пробивала только музыка — Синатра пел “Fly Me to the Moon”, и слова звучали издевательски мягко в этой кухне, пропитанной злостью.
Он вдруг резко схватил тарелку с ужином и, не моргнув, опрокинул её на Лиззи. Соус, мясо, горячие куски рагу — всё стекало по её волосам, по лицу, по тонкой домашней майке.
— Вот твой ужин, дорогая. Приятного аппетита. — голос был пропитан злобной усмешкой.
Лиззи замерла. Она медленно провела рукой по щеке, размазывая томатный соус, словно грим. И вдруг усмехнулась — тихо, холодно.
— Ты ,кусок идиота, думаешь, этим меня унизишь? — её голос был низкий, усталый, но твёрдый.
— Нет, Джим. Ты лишь в очередной раз показал, что уже ничего не можешь, кроме как вести себя, как полный ублюдок.
Он взорвался — вскочил со стула, схватил её за плечи и встряхнул так, что куски еды падали на пол.
— Заткнись! — крикнул он, и вены вздулись на шее.
— Думаешь, я не знаю, что ты делаешь за моей спиной? Думаешь, я не найду его?!
Лиззи смотрела прямо в его безумные глаза, не мигая. Даже сейчас, в этом жалком спектакле ярости, она оставалась выше его.
— Найдёшь. И что дальше? Прикончишь его? А потом кого? Меня? Себя? — её голос стал почти шёпотом, но от этого резал сильнее. — Ты и есть тот, кто гниёт изнутри, Джим. А я… я только твоё зеркало.
Он отшвырнул её в сторону и, сев обратно, сжал голову руками. Сигарета валялась на полу, тлела. В его груди ходил хриплый, рваный вдох.
А Лиззи стояла, в испачканной одежде, с мокрыми волосами, и вдруг поняла — она не плачет. Она слишком давно уже вышла за пределы слёз.
Она стояла, соскребая соус с кожи. Запах чеснока въедался в волосы, капли падали на пол, оставляя красные пятна, похожие на кровь. Джим сидел напротив, согнувшись, будто надломленный. Его плечи вздрагивали — но то ли от злости, то ли от бессилия, было неясно.
Она смотрела на него сверху вниз, и впервые за долгое время её взгляд был абсолютно пустым.
В голове неожиданно всплыло лицо Дерека. Его пальцы, нежные звуки защёлкивающего на её шее ожерелье. Его голос, мягкий, как бархат: «Ты создана сиять, Лиззи». Его уверенность, его сила, его умение держать её в центре — а не прижимать лицом в грязь.
Она усмехнулась, горько и тихо.
— Знаешь, Джим, — сказала она, срывая с себя испачканную майку и бросая её к его ногам, — ты всё время думаешь, что держишь меня. Но на самом деле держишь только мой труп. Остальное давно ушло туда, где тебя никогда не будет.
Его глаза дёрнулись. Он хотел спросить «куда», хотел встать и ударить, но не смог. Он понимал, что она говорит вовсе не пустые слова .
***
Дом Дерека утопал в мягком приглушенном свете. За окнами темнел город, редкие огни машин отражались в бокале виски на прикроватной тумбе. В комнате пахло кожей, табаком и терпким дымом — как будто сама ночь курила дорогие сигары.
Лиззи сидела на его бёдрах, босыми ногами касаясь простыней. На ней была только его белоснежная рубашка — слишком широкая, слишком мужская, чтобы скрыть её горячую обнажённость. Манжеты спадали на запястья, когда она скользила ладонями по его плечам.
Дерек лежал на спине, глаза прикрыты. Его тело было тяжёлое, взрослое, натренированное годами дисциплины и власти. На груди блестел пот, мышцы под кожей двигались при каждом её нажатии. Чуть посеребрённые волосы на груди и у висков выдавали возраст, но это не уродовало его — наоборот, придавало ещё больше веса и достоинства. Мужчина, прошедший войны, но не сломавшийся.
— Господи… — выдохнул он, запрокидывая голову в подушку. — У тебя руки как у колдуньи. Ты же понимаешь, Лиззи, что сводишь меня с ума?
Она склонилась ниже, коснулась его шеи губами, и он тихо рассмеялся, обвивая пальцами её бедро.
— Знаешь, о чем я думал , — его голос звучал устало, но глубоко, как рокот далёкого мотора.
— «Элизабет Грант» слишком маленькое имя для той женщины, которая сейчас сидит на мне. Тебе нужен псевдоним. Что-то вечное. Что-то, что будут кричать тысячи людей, когда ты выйдешь на сцену.
Она усмехнулась, скользнув ладонями ниже, вдоль его живота.
— А ты всегда видишь во мне сцену, Дерек?
Он приподнялся на локтях, поймал её взгляд, задержался на её глазах.
— Я вижу в тебе женщину, чья боль должна стать музыкой. И эта музыка принесёт тебе мир.
Его ладонь сжала её талию.
— Я уже нашёл лейбл. Тебе останется только записать альбом. Поверь, ты не представляешь, что я готов ради этого сделать.
Лиззи чуть сильнее сжала его плечи и склонилась к уху.
— Ну и какое имя ты видишь для меня, Дерек? — её голос был мягким, почти шёпот.
— Какой псевдоним подойдёт женщине, которая, по твоим словам, должна сводить мир с ума?
Он открыл глаза. Взгляд его стал сосредоточенным,. Дерек взял её за руку, поднёс пальцы к губам, медленно поцеловал, как будто закреплял печать.
— Лана, — сказал он твёрдо.
Её брови приподнялись, уголки губ дрогнули.
— Лана? Почему именно Лана?
Он сел, слегка оттолкнув её, чтобы посмотреть в лицо. Его ладонь скользнула по её щеке,
— Потому что ты — старое кино, Лиззи. Ты не отсюда, не из этого времени. В тебе запах виниловых пластинок, сигарет «Мальборо» и губной помады цвета крови. Ты — кадр, который не тускнеет, даже если плёнка горит. — Он улыбнулся чуть грустно.
— Когда я смотрю на тебя, у меня в голове звучит Синатра.
Он провёл пальцами по её волосам, задержался у губ.
— Ты как Присцилла Пресли, только сильнее. Она — тень великого Элвиса, а ты сама умеешь быть легендой.
Она улыбнулась, но не радостно, а с лёгкой иронией.
— Лана… — повторила она вслух, будто пробуя вкус имени. — Красивое имя для красивой иллюзии.
— Нет, — он резко подался ближе, коснувшись её губ своими.
— Для вечности. Ты не понимаешь, что я в тебе вижу. Ты больше, чем они все вместе. .
Его голос дрожал — не от слабости, а от силы чувства, которое в нём зрело. Он смотрел на неё, как на женщину, которой готов отдать всё, даже остатки своего богатого мира.
Дерек не дал ей выдохнуть. Его губы накрыли её с жадностью, как будто он решил доказать — имя уже впиталось в её кожу.
— Лана… — прошептал
он ей в губы, стягивая с плеч рубашку. — Теперь ты Лана.
Она откинулась назад, небрежные локоны волос рассыпались по его подушкам. Его ладони скользили по её бедрам, оставляя горячие следы. Каждый его поцелуй был печатью, каждый вздох — присягой.
— Скажи это, — приказал он, уже осыпая поцелуями её шею. — Скажи, что ты Лана.
Её пальцы вцепились в его седые волосы, дрожа от возбуждения и от силы момента. Он прижимал её к себе так крепко, словно боялся потерять.
— Лана… — она выдохнула, почти простонала, и в этот миг он будто окончательно овладел ею не только телом, но и душой.
Он развернул её, прижав к матрасу, и снова поцеловал так, что у неё перехватило дыхание. Его руки скользнули вдоль её тела, оставляя следы огня.
— Твоё имя теперь будет в огнях, — говорил он между поцелуями. — На афишах. На обложках. В каждом баре и театре будут шептать его, как молитву.
— А что будешь шептать ты? — сорвалось у неё дерзко, но голос дрогнул.
Он зарычал почти звериным басом, прижимая её бедра к своим:
— Я буду шептать «моё».
Она почувствовала, что он словно «крестит» её в страсти, стирая прежнюю Лиззи, чтобы родилась Лана — его Лана, созданная из боли, музыки и этой безумной любви.
Она выгнулась навстречу ему, усмехнувшись сквозь дыхание.
— «Моё»? — её голос был полон дерзкой нежности. — А если я скажу, что принадлежу только сцене? Только музыке?
Его глаза сверкнули ревностью и жадностью одновременно, а её слова лишь сильнее заводили. Лиззи скользнула пальцами по его груди, чувствуя рельеф мышц, и, нарочно задержавшись у ключицы, прикусила кожу, оставив красный след.
— Тогда сцена поделит тебя со мной, — прошептал он, вжимаясь сильнее.
Она тихо рассмеялась, словно дразня его.
— Может быть, я тоже хочу, чтобы ты делил меня с миром… чтобы все видели, как ты сгораешь от желания.
Он резко перевернул её на спину, схватил за запястья и прижал к подушке.
— Чёрт возьми, Лана… — его голос дрожал, но не от слабости. — Ты играешь с огнём.
— Я всегда играю с огнём, — прошептала она, подставляя шею под его губы. — Но сегодня я хочу сгореть с тобой.
Её бедра сами двинулись навстречу, она уже не притворялась. Лиззи подыгрывала, дерзила, но каждое её движение было признанием — она хотела этого так же сильно, как и он.
Он держал её запястья, но Лиззи вдруг выскользнула из-под него, перевернула ситуацию и оказалась сверху. Его глаза расширились — смесь удивления и восхищения. Она медленно провела ладонями по его груди, останавливаясь у шрамов, у седины на груди, словно изучая карту его жизни.
— Ты думаешь, что умеешь держать меня, — прошептала она, наклоняясь так близко, что её дыхание обжигало его губы.
— Но кто сказал, что я принадлежу тебе?
Он сжал её бёдра, пытаясь вернуть контроль, но Лиззи надавила сильнее, удерживая его внизу. В её глазах вспыхнула игра — и вызов.
— Может, тебе снова мерещится, что у меня есть кто-то ещё? — её голос был мягким, но в словах прятался яд. — Может, ты снова хочешь устроить допросы?
Он скривил губы, но в этом выражении была не только злость — было желание, страх потерять её, ревность, от которой он буквально задыхался.
— Лиззи… — хрипло выдохнул он.
— Тсс… — она приложила палец к его губам. — Сегодня ночью ты забудешь свои подозрения. Сегодня я докажу тебе, что ты единственный, кто может держать меня вот так.
Она начала медленно двигаться, заставляя его стонать, и одновременно склонялась к его уху:
— Но запомни, Дерек, — её голос был сладким и ядовитым одновременно. — Если ты снова примешь меня за шлюху, которая спит ради денег, я сожгу тебя дотла.
Он задохнулся от смеси боли и наслаждения, и в этот миг понял: она вступила в опасную игру, но именно эта дерзость и сводит его с ума.
На прикроватной тумбочке — аккуратно брошенное кольцо с тяжёлым камнем, золотые часы, оставленные небрежно, будто их ценность — пустяк. Рядом — недопитый бокал виски и сигара, источающая запах дыма и мужской власти. Всё это было не просто вещами — это были символы его мира, мира, в который он затянул её.
Лиззи поднялась с постели, одеяло соскользнуло с её плеч, и холод скользнул по коже. Она пошла к зеркалу — на ней всё ещё была белоснежная мужская рубашка. На шее сверкало ожерелье. Она не сняла его даже ночью — и сейчас оно светилось в полумраке, как знак принадлежности.
Она приподняла подвеску пальцами, посмотрела на отражение: блестящие камни, её глаза, в которых пульсировала усталость и безумие.
— Money, power, glory… — прошептала она одними губами, как заклинание.
С одной стороны — это было всё, чего она так хотела. Роскошь, обожание, слава, обещанная им. С другой — это были её новые цепи.
Но в этот миг, она почувствовала себя самой желанной женщиной на свете. Её крышу рвало от противоречий: то она ненавидела себя за эту зависимость, то упивалась ей.
Она подняла руку к шее, провела по ожерелью — и почувствовала, что в эту секунду она принадлежит не себе.
Она стояла у зеркала, перебирая пальцами ожерелье, когда за спиной раздалось его низкое, хрипловатое от сна дыхание.
— Ты выглядишь так, будто готовишься выйти на сцену, — сказал Дерек, садясь на край кровати.
Его седые волосы были чуть растрёпаны, кожа — мягко подсвечена утренним светом.
Лиззи усмехнулась, не оборачиваясь:
— А если я просто собираюсь уйти?
Он поднялся, подошёл к ней сзади. Его ладонь легла на её плечо, горячая, уверенная, и он скользнул ею вниз сквозь рубашку, по обнаженному телу. Его голос был тихим, но в нём чувствовалась власть:
— Сегодня ты не уйдёшь.
Она попыталась пошевелиться, но его взгляд, отражённый в зеркале, пригвоздил её сильнее, чем руки.
— Дерек… — прошептала она, — мне нужно…
— Тебе нужно остаться, — перебил он мягко, почти нежно, но в этой мягкости не было выбора. — Посмотри на себя. Ты сияешь. Ты создана не для улиц, не для чужих глаз. Сегодня ты — только моя.
Он взял ожерелье в её пальцах, поправил его так, будто фиксируя клеймо.
— Эти камни на твоей шее не просто украшение. Они — напоминание. Я тебя не выпущу.
Она почувствовала, как в груди поднялось странное волнение — смесь страха, возбуждения и обречённого восторга.
— Ты запираешь меня? — спросила она с иронией, но голос дрогнул.
Дерек наклонился к её уху, его дыхание щекотало кожу:
— Нет, дорогая . Я просто держу то, что принадлежит мне.
— Я приготовлю завтрак, — коротко сказала она, бросив на него короткий взгляд из-под ресниц, словно она забыла его слова которые он произносил десять секунд назад.
Дерек лениво откинулся на подушки, наблюдая, как она идёт к кухне, покачивая бедрами.
Она достала из холодильника яйца, хлеб, ветчину. Движения были простыми, повседневными, но в них чувствовалась женская игра: то прикусит губу, то поправит сползающий на плечо рукав.
— Всё это ради песни? — сказала она невзначай, разбивая яйцо о край сковороды. — Ты ведёшь себя так, будто я — твой главный проект.
— Не «будто». Так и есть, — его голос прозвучал твёрдо.
Лиззи усмехнулась, взяла тарелку и поставила перед ним на стол.
— А вдруг завтра появится другая певица? Юная, послушная, без моих закидонов. Ты ведь умеешь выбирать, не так ли?
Дерек поднял на неё глаза. Его взгляд был тяжёлым, прожигающим. Он медленно придвинул тарелку, но даже не притронулся к еде.
— Думаешь, я ищу замену? Я слишком стар, чтобы играть в новые игрушки.
Она присела рядом, склонив голову к его плечу. Нежно провела пальцем по линии его руки — крепкой, с чуть проступающими венами, с кожей, которую выдавала зрелость.
— Ты говоришь так, будто всё позади. Но ведь у тебя была жизнь до меня. Была любовь. Была семья… — её голос был мягким, почти ласковым, без укора. — Я просто хочу понять, что ты потерял, прежде чем нашёл меня.
Он сделал глоток виски, поставил бокал и на секунду прикрыл глаза.
— Потерял? — его губы искривились в усмешке. — Нет, Лиззи. Я не терял. Я сам ушёл.
Она замолчала, вслушиваясь. Лёгкая дрожь пробежала по её коже: чувствовала, что за его словами скрыта бездна, в которую он не хочет её пускать. Но именно это её и тянуло.
— Значит, ты всегда знаешь, когда пора уйти? — спросила она тихо, поддразнивающе.
Он повернулся к ней, схватил за подбородок и заставил поднять взгляд.
— Нет. Иногда я просто знаю, кого нельзя отпустить.
На секунду ей стало трудно дышать. И хотя внутри всё кричало, что это опасно, губы сами собой растянулись в лёгкой, хитрой улыбке.
— Вот как… — протянула она, скользнув ладонью по его груди, медленно, словно примеряясь к его дыханию. — Значит, я в твоём списке «неотпускаемых».
Дерек наклонился ближе, его губы почти коснулись её уха.
— Ты — мой единственный список.
Она усмехнулась, но сердце в груди колотилось бешено. Всё, что он говорил, было как яд и как лекарство одновременно.
Она аккуратно сняла с себя рубашку, которую накинула поверх белья, и положила её на спинку стула. Его взгляд проследил каждое движение — медленно, как будто изучал её как шедевр.
— Значит, ты действительно ведёшь меня в студию? — спросила она, садясь на край кровати. Её тон был легким, почти шутливым, но глаза пытались выведать правду. — И это… не просто способ показать, кто тут главный?
Он усмехнулся, мягко, но властно:
— Слушай… я веду тебя туда, потому что хочу, чтобы мир услышал тебя. Ты талантлива. И да, чтобы ты поняла: я держу тебя не для игры, а потому что никто другой так не может.
Она слегка склонила голову, обводя взглядом его лицо, ловя каждую реакцию.
— А если ты так заботишься, почему тогда так зациклен на каждой моей мелочи?
Он подошёл ближе, наклонился, его дыхание коснулось её шеи. Запах виски, его кожи, лёгкий намёк табака — всё это смешалось в тяжёлой, соблазнительной ауре.
— Я не ревную к мелочам, Лиззи. Я ревную к тому, что могу потерять тебя.
Она позволила себе улыбнуться, едва слышно. Хитро, чуть игриво:
— Потерять… меня? А что если я сама хочу понять, зачем я здесь? Что если я не уверена, принадлежу ли тебе?
Он взял её за руку, провёл по линии плеча, затем обвёл талию.
— Я не прошу доверия вслепую. Я просто делаю так, чтобы ты сама это почувствовала.
Она прикусила губу. Его слова — как наркотик. И всё же сердце настороженно шептало: «А что если я просто поддаюсь роскоши, обожанию, славе?»
— Ладно… — прошептала она, почти шепотом, — но не думай, что я так просто сдамся. Я хочу понять, почему ты так на меня зациклен.
Он хмыкнул, наклоняясь к ней и осторожно, словно не желая спугнуть, провёл пальцами по шее, по ключицам, по ожерелью, которое блестело в полумраке.
— Потому что ты — единственная, кто заставляет меня чувствовать. Всё остальное — лишь фон.
Лиззи закрыла глаза, вдохнула его запах, почувствовала тепло ладони, силу руки. В этот миг поняла, что именно это удерживает её — не только слава, не только деньги, а ощущение, что она по-настоящему нужна кому-то, кто знает цену её миру.
Она открыла глаза, чуть дерзко улыбнулась:
— Хорошо, тогда веди меня. Но помни: я всё ещё ищу правду о тебе.
Он слегка сжал её руку, потом медленно опустил взгляд на её глаза:
— Я знаю, Лана . И ты её найдёшь. Но сегодня — только я, только ты, и твоя
***
Студия была погружена в мягкий полумрак, лишь красные лампочки на приборах и тусклое свечение стеклянной кабины освещали пространство.
Лиззи стояла у микрофона в ю наушниках. На ней было простое платье, совсем не гламурное — ей хотелось чувствовать себя честной.
Когда зазвучали первые аккорды музыки, она прикрыла глаза и позволила музыке вырвать из неё то, что так долго жгло изнутри.
«Shared my body and my mind with you»
«Я делила с тобой своё тело и разум,»
«That's all over now»
«Теперь это осталось позади.»
Её голос был как шелк с надрывом — гладкий, но с огненными нитями внутри. Каждая строчка звучала как признание, как рана, обнажённая перед ним.
«Did what I had to do»
«Сделала то, что должна была»
«'Cause you're so far past me now»
«Потому что сейчас ты вдалёком прошлом.»
Дерек сидел в кресле напротив стеклянной кабины, упираясь локтями в колени, пальцы сцеплены. Он не сводил с неё взгляда. Сначала его лицо было спокойным, как всегда, но чем дальше звучала песня, тем заметнее напрягались его скулы.
«I got your bible, got your gun»
«У меня твоя библия и твой пистолет»
«,And you like to party and have fun»
«Тебе нравится тусоваться и получать удовольствие.»
Он чувствовал, что это не просто текст. В каждой интонации пряталась боль, скрытая незаконченная история.
«Put my little red party dress on»
«Я надену свое красное платье,»
«Everybody knows that I'm amazing»
«Все знают, что я потрясающая»
«I'm crazy»
«Я схожу с ума.»
Его губы дрогнули в лёгкой, но напряжённой ухмылке. Он уловил то, что не давало ему покоя: песня звучала как исповедь не о нём, а о ком-то другом.
Наконец запись остановилась, тихий голос растворился в тишине, сняв наушники , она бросила их на пульт и обессиленно опустилась в кресло. Девушка почувствовала как её щеки горели, а дыхание стало неровным. Голос её звучал хрипло, с надрывом, будто каждая строчка песни вырывалась прямо из нутра.
Она решилась сделать шаг наружу, к нему, Дерек не сразу заговорил. Он стоял у стеклянной перегородки, спиной к ней, и медленно закуривал. Задержал дым в лёгких, потом резко выдохнул.
Красивая песня, — сказал он низко, почти хрипло. После этих слов возникло тяжелое, затяжное молчание между Ними.
— Но в каждом слове я слышу чужую тень.
Лиззи замерла, на секунду её дыхание сбилось. Она хотела улыбнуться, отшутиться, но не успела,его темные глаза прожигали её насквозь.
— Ты пишешь о себе… или о ком-то, кто был до меня? — спросил Дерек. голос был спокойным, но в нём звучал тот самый стальной надлом, от которого по коже пробегал холод.
Она опустила взгляд, проводя пальцами по проводам от наушников, будто это могло спрятать её смятение.
— Иногда музыка — это просто музыка, — загадочно произнесла она. — Ты же знаешь.
Но он лишь усмехнулся и откинулся на спинку кресла.
— Нет, Лиззи. В твоём голосе нет «просто». Ты слишком жива, чтобы прятаться за выдумкой.
Его слова зависли в воздухе, тяжёлые, как приговор. Он начал понимать, что в её музыке скрыты ответы на те вопросы, которые она так хитро избегала.
Лиззи, не выдержав его пристального взгляда, шагнула ближе сама и, обвив руками его шею, жадно впилась в его губы. Она хотела растворить его подозрения в поцелуе, в коже, в дыхании, которое сбивалось с каждым движением.
— Хватит вопросов, — выдохнула она, целуя его шею, проводя пальцами по седым прядям у висков.
Он ответил на её страсть, но его ладонь, скользнувшая по её спине, вдруг резко остановилась, прижав её к себе сильнее, почти грубо. Его дыхание стало резким.
— Нет.— его голос прозвучал низко и глухо. — Ты думаешь, я перестану слышать твои слова только потому, что ты целуешь меня?
Лиззи замерла, прикусывая губу, будто боялась, что хоть одно слово выдаст её. Она попыталась улыбнуться, но улыбка дрожала.
— Может, я просто умею красиво врать в песнях? Мне нравится делать из боли искусство.
— Ложь, — перебил он мгновенно. Его глаза сверкнули холодом.
— В каждой твоей ноте есть имя, которое ты боишься произнести.
Он снова притянул её, поцеловал жёстко, почти болезненно, и прошептал у самых губ:
— Я заставлю тебя сказать правду. Даже если придётся читать между строк. И я найду эту «правду».
