Драбблосборник. Галлавич

      Микки идёт босыми ногами по шипам и колючей проволоке и уже даже не морщится: давно привык. Он бы отмахивался, если бы у него спрашивали, как он, но никто не спрашивает. Ему это к чёрту не нужно. Он справляется со всем сам, и раз уж судьба у него такая – разодрать ступни в мясо, он раздерёт. Ему не привыкать, в конце-то концов. Он никогда не ждал, что под его ногами будет пружинить трава или пересыпаться мелкий горячий песок. Мечтал иногда, но кто не мечтает? Мечты никогда не сбываются, он знает это точно.       Он идёт, и идёт, и идёт. Шипы не достают выше лодыжек, и Микки иногда считает себя счастливчиком: кого-то режет и полностью. А Микки внимательный, он ставит ноги туда, где шипов меньше всего. Он осторожный, но кто станет его в этом винить.       Когда он слышит в стороне почти жалобное чириканье, то сначала не обращает на него внимания. Мало ли звуков вокруг, да и мало ли проблем. Ведь ему хватает и своих. Микки не смотрит по сторонам, только строго перед собой, и продолжает идти. Непривычный звук царапает уши, понемногу становится громче, отчаяннее, а потом так же понемногу остаётся позади. Микки должно быть плевать, он эгоист, который живёт только ради себя. Он знает это, всегда так было.       Несколько шагов спустя эгоист останавливается и, сделав глубокий вдох, оборачивается.       С правой стороны, неподалёку от него, запуталась в проволоке огненно-рыжая, будто даже светящаяся птаха. Она, наверное, совсем устала биться: маленькая грудка часто вздымается, а головка наклонена набок. Микки смотрит, колеблется, кусает губу. Он выбрал здесь путь наименьшего сопротивления, он идёт по самым низким шипам, а глупая птица забилась в длинные лианы проволоки, которые будто опутывают её всё сильнее.       Глупая птица, глупая.       Глупый Микки.       Он возвращается назад и замирает, боясь отступить со своей тропы. Там шипы длиннее, там раздирать будет больнее, но птенец смотрит жалобно и еле-еле дышит, и он решается. Ему полосует голени и бёдра, задевает бока, он больше всего на свете хочет выбраться и убежать без оглядки, но уже не может. Он чувствует себя пришпиленным, прикованным, он едва-едва дотягивается до птицы и, шипя от боли сквозь зубы, раздвигает проволоку и высвобождает рыжую.       — Давай, лети, – сухо командует он, но она так и сидит, смотрит на него и переступает мелкими лапками. – Что ты за тупица? – злится Микки. – Лети, ну же!       Но птица не улетает, взмахивает крыльями только для того, чтобы секундой позже оказаться у Микки в ладонях. У неё сердце бьётся так часто, как будто гудит, и тельце такое тёплое, что Микки разом перестаёт злиться. Птаха доверчиво смотрит на него и устраивается в руках поудобнее, а он не может оторвать от неё взгляда.       Он никогда раньше не держал птиц в ладонях. Почему она не боится? Покормить её ему нечем, и дать ей он ничего не может. Зато может сжать руки, и от неё совсем ничего не останется. Но он не сжимает. Он смотрит на неё, затаив дыхание.       Микки даже не сразу замечает, как оживают проволоки-лианы вокруг, что они опутали уже его ноги и ползут всё выше. И он паникует, прижимает руки к телу, чтобы защититься хоть немного, чтобы укрыть бестолкового птенца, чтобы дышать без боли. Птаха смотрит так, будто пытается эту боль забрать, и Микки, кажется, становится легче под взглядом чёрных бусин.       — Лети, – повторяет он.       Повторяет снова и снова, а отпустить не может. Ему нужно собраться с духом, чтобы поднять руки над проволокой и выпустить рыжую, а он не может. Или не хочет?       В один короткий рывок он вскидывает дрожащие, исцарапанные в кровь руки и немного разжимает ладони, подкидывает птицу и почти орёт:       — Лети отсюда! – и та вспархивает с его ладоней, испуганная.       Проволока поднимается выше и достаёт уже до его пальцев, птаха немного взлетает и смотрит на Микки. Смотрит и смотрит, а потом, снова чирикнув, когда одна из лиан касается крыла, улетает.       Рыжее перо медленно падает вниз, и Микки, дотянувшись, ловит его рукой, а потом стискивает зубы и с криком продирается сквозь лианы.       

* * *

      Микки не знает, что Жар-птицы всегда возвращаются. Обнимают крыльями и стирают старые шрамы, а потом уносят в тот мир, где нет колючей проволоки. Микки всего этого не знает. Всё его тело с головы до ног покрыто глубокими царапинами, которые невыносимо болят, но он вернулся на свою тропинку и продолжает идти там, где ничто больше не дотягивается высоко и не ранит на дюймы вглубь. И он больше никогда не сдвинется отсюда, даже если проволока вокруг стаю таких же птиц пронзит насквозь.       Микки не знает, что мимо этого птенца прошли десятки людей, но никто даже не подумал освободить его. И что Жар-птицы привязываются навсегда, он тоже не знает.       Он думает, что маленькое перо в ладони – всё, что ему осталось.       Он ещё не знает, что пройдёт совсем немного времени, и его Жар-птица отыщет его.