Мосты

— Что мы тут забыли? Лёва в ответ только улыбается и за руку тащит тебя к забору, увитому егозой. Ночную темноту разгоняет свет тусклого дежурного фонаря. Вокруг складские контейнеры, тишина, и холодно от ветра с реки. С ним всегда, как в идиотских зарубежных боевиках. А у тебя неизменная роль дамы, попавшей в беду. — Пусти, я сам могу. Ты в курсе, что это закрытая территория? Улыбка Лёвы становится шире, и ты устало трёшь глаза. Конечно, он в курсе. Воспользовался твоим доверием, а ты опять повелся. Из-за угла тихонько свистят, Лёва отвечает тем же. Ты щуришься, пытаясь разглядеть в темноте несколько крадущихся фигур, которые тащат за собой увесистую ношу. — Рачо? — Нет, тень отца Гамлета, — Рачо смотрит на тебя лукаво. — Привет, Шурик. Рад, что ты присоединился. Лёва благоразумно отступает от тебя на пару шагов. Ты тянешь себя за волосы, когда пазлы со щелчком встают на места. — Вы промышляете шинами с чужих складов?! — Мы забираем у богатых и раздаём бедным, — невозмутимо парирует Рачо. — Давно цены на резину видел? Ты в оцепенении смотришь, как парни из параллельного класса перебрасывают через забор награбленное богатство, а Лёва ловко крепит его на багажник мотоцикла. Теперь понятно, откуда он его взял в свои пятнадцать. — Только не заливай мне, что ты меценатом заделался. Кому вы их сплавляете? Рачо дергает уголком губ, но молчит. — Говори, кому, или я сдам всех вас с потрохами. — Что, и ненаглядного своего? Ранен. Рачо удовлетворенно наблюдает, как ты опускаешь взгляд в землю. Ты хочешь ответить на подлый выпад, но тут вдалеке воет цепная собака, и свистят в пожарный свисток. — Валим, валим! — кричит мальчишка, стоявший на шухере. — Стоять, суки! Всех перестреляю! Стоять, сказал! Тебя охватывает слабый ужас, от которого подкашиваются колени и нелогично хочется накала ситуации. Кажется, это называется азарт. — Я прикрою, — шепчет вам через сетку Рачо и подмигивает. — Свидимся, девочки! Ты вздрагиваешь, когда Лёва хватает тебя за руку и тащит к скутеру. В темноте ты едва видишь, как стайка воров бросается врассыпную, дезоринтируя матерящегося сторожа. — У него обрез! — в смеси страха и восхищения сипишь ты. — Шурик, быстрее! Ты слепо повинуешься, позволяя Лёве запихнуть тебя на скутер. Мотор заводится с глухим рыком, стоит только ему повернуть ключ в зажигании. Лёва лихо сшибает подножку и кричит через плечо: — Держись крепче! — Тут одна резина! — За меня держись! — А больше тебе ничего-оо!.. Сила инерции из школьных учебников бросает тебя назад, и ты едва успеваешь обхватить Лёву за пояс. Через несколько секунд осознаёшь, что тебя глушит собственный крик. Лёва уверенно давит на газ, выворачивая руль под дикими углами. Ты зажмуриваешься от страха, совершенно неспособный оценить каскадерское представление. Гаражи, заборы, улицы, ночные ларьки — всё превращается в одно сплошное мельтешение. — Остановись, разобьёмся! — хрипло кричишь ты, собрав остатки смелости. — Тогда только вместе! Лёва привозит вас к заброшенной художественной школе, каменными остовами возвышающейся на пустыре. Здесь тусуются местные бомжи и нелегалы, а некоторые приводят сомнительных пассий, чтобы хорошо провести время. Любой здравомыслящий гражданин обходит этот рассадник черного рынка стороной, а Лёва, похоже, чувствует себя здесь за своего. — Можешь отпустить, я хочу немного подышать. Ты со стыдом расцепляешь онемевшие руки и спрыгиваешь на землю. Лёва смотрит на тебя покровительственно и с непонятным тебе умилением. — Твою мать! — орёшь ты. — Ты мог хотя бы предупредить?! Ты вообще знал, что у этого типа был ствол? А если бы с тобой что-нибудь случилось? Ты подумал о последствиях? Ты подумал обо мне?! Лёва спокойно выслушивает этот истерический поток, даже не моргает. Потом невозмутимо стирает пальцами пыльную полосу на твоей щеке и улыбается. — Почему ты не сказал мне? — обессилено спрашиваешь ты, окончательно выдохшийся от таких аттракционов. Ёбаный Лёвчик с его ёбаным лунапарком. — Потому что это и есть доверие. Ты пошёл со мной, даже не зная, куда и зачем. Убит.

***

Ты просыпаешься внезапно, как от толчка. На тумбочке тихо тикают наручные часы на тонком кожаном ремешке. Подарок Лёвы на совершеннолетие. Ты садишься и запускаешь пальцы в спутанные волосы. Похмельное утро приносит с собой головную боль и ни единого ответа.

***

На концерте у Лёвы пропадает голос, и тебе приходится петь за него. Он очень бледный и одну за другой опустошает бутылки с минералкой. Всё проходит, как в тумане — ты по инерции дергаешь струны, прожектор слепит глаза, зал беснуется, оглушая тебя. Приходишь в себя за сценой, сидящим на кофре и пялющимся в одну точку на стене. Ужасно ломит тело, и стучит в затылке пульс. Ты пытаешься вспомнить нечто важное, ты что-то упустил. Облажался. Мир вокруг движется, как в замедленной съёмке, а ты безвольно наблюдаешь за ним со стороны, борясь с накатывающей тошнотой. Шурик, идиот. Ты давно уже знаешь все ответы. — Где он? От твоего крика все, кто есть в гримерке, синхронно дергаются и смотрят на тебя недоуменными глазами. — Лёва. — На одном дыхании повторяешь ты. — Где он? — Уехал, — осторожно отвечает Люба, не решаясь двинуться с места под твоим горящим взглядом. — Уже час как… — Куда? — Он передо мной не отчитывается. Измученному бессонной ночью тебе определено слышится в его голосе насмешка, но тебе сейчас не до этого. Ты тяжело переводишь дыхание и зарываешься пальцами в спутанные волосы. Спина и живот мокрые от пота, и футболка неприятно липнет к телу. Плевать. Плевать сейчас на всё, кроме него. — Кто-нибудь видел, на чём он уехал? Где он был в последний раз? — Кажется, он взял такси, — отвечает, наконец, осмелевший Гриша. — Мы пересеклись на стоянке, я курить выходил. У него ещё сумка с собой была. Я решил, что он по делам, и не стал лезть. Видок у него конечно был… «Иногда мне кажется, что только в близости смерти есть настоящая свобода». Не дослушав, ты разворачиваешься и выбегаешь за дверь, чуть не сбив на пороге изумлённого Колю вместе с женой. Это неважно, всё уже неважно. Сейчас у тебя остаётся единственное, что имеет значение. Ты не можешь снова его потерять.

***

— Остановите здесь! Сонный таксист от твоего вопля дёргается и резко даёт по тормозам. Даже не взглянув на его ошарашенное лицо, суёшь деньги и выпрастываешься из машины в дождливую ночь. Как объяснить ему, что из всех мостов в городе ты выбрал именно этот? По обе стороны чёрной реки раскинутся сияющий огнями город. Вода с рокотом разбивается о широкие каменные сваи. Три арки, подсвеченные фонарями, зияют в темноте бездонными провалами. Ты вспоминаешь старую историю о лётчике, который проскользнул в одну из таких на истребителе, чтобы впечатлить любимую девушку. Самолёт чудом не зацепил крыльями стальные опоры, пилот получил срок на гауптвахте и всеобщее признание. А она вышла за него замуж. Что тебе это напоминает? Ты пробегаешь по набережной туда и обратно, остервенело всматриваясь в сырой мрак. Ничего. На пристани в такую непогоду пусто, дорогу освещают тусклые фонари и фары редких проносящихся автомобилей. Ты падаешь на отсыревшую скамейку под козырьком остановки и пытаешься сморгнуть с ресниц влагу. Ты всё бы отдал, только бы найти его. Только бы найти его целым и невредимым. Ты так не боялся со времён ёбаного Израиля. Какой же ты подонок, Шурик. Интуитивное чувство говорит тебе поднять голову и всмотреться в ночь. Высоко на мосту стоит одинокая фигурка и пытается спрятаться от ливня за гранитным столбом. Ты тупо смотришь на эту картину, а потом на негнущихся ногах устремляешься туда. Сердце готово выпрыгнуть из горла, когда ты видишь Лёву, совершенно вымокшего и трясущегося от холода. Одной рукой этот малохольный пытается запахнуть плотнее куртку, а другой стискивает такую же мокрую дорожную сумку со значками Дэвида Боуи и Joy Division. — Ты тоже не знаешь, где найти автобус? — хрипло спрашивает он, прерывая глупое молчание. Словно ничего и не случилось. — Нет, — тихо говоришь ты. — Я за тобой. Лёва невидяще смотрит на волны, с грохотом разбивающиеся о мост. Ветер треплет его слипшиеся волосы и жёстко бьёт по застывшему лицу. У тебя щемит в груди от того, как жалко и потерянно выглядит вечно безалаберный Лёва. — Лёва? — Поздно, — бормочет он. — Я остаюсь… я всегда остаюсь. Ты разве не знаешь? У тебя один билет на последний рейс. Я не говорил тебе, но я помню, — тут его голос вздрагивает. — Я помню всё. И ту блядскую пустыню, и младшего сержанта тоже. У меня были такие красивые погоны, в полосочку. Наша машина загорелась, я лежал на земле с простреленным животом и молился, чтобы увидеть тебя ещё раз. А потом я стрелял, и эти люди… они падали, они все падали… Ты не выдерживаешь и берёшь Лёву за плечи, заставляя посмотреть на себя. У него бегающие больные глаза, а плечо нервно заходится в тике. Навряд ли он осознаёт, что ты действительно здесь. — Лёва, это я, слышишь? — ты встряхиваешь его несколько раз. — Посмотри на меня, Лёва! Я здесь. Я никуда не уйду! Лёвин взгляд едва проясняется и начинает откровенно блестеть. Ты в оцепенении смотришь, как этот самодовольный повеса и сердцеед начинает беспомощно хлюпать носом у тебя в руках. — Ты вернулся за мной? Ты больше меня не оставишь, Шурик? Он думает, что вы всё ещё в Израиле. Все эти годы вы ходите по замкнутому кругу. Потому что ты не вернулся за ним. Всё это — твоя вина. Ты так и не простил себе. Сможет ли он простить тебя? Ты должен был сделать это десять лет назад. Ты берёшь его за руку и шёпотом просишь: — Поехали домой, Лёвчик? Убит-убит. Лёва смотрит на тебя и молчит. Ночь вокруг вас продолжает бушевать штормом и потоками ледяной воды. Если сделать ещё пару шагов к низкому ограждению, вас снесёт прямо в реку. — Зачем ты это сделал? — говоришь ты. — Я думал, что стал тебе противен, — глухо отвечает он. — Если бы ты думал, то мы не мокли бы сейчас здесь. На мосту! — Ты ведь закрывался от меня. — Я? Это ты сбегал по ночам и не брал трубку! Ты думаешь, каково мне было? — Ты мне не доверял, что ещё я должен был сделать? Воздух встаёт у тебя поперёк горла. — Ты приходил ко мне потрахаться! — Тебе не нравилось? Вместо внятного ответа ты издаёшь лишь возмущённые звуки. Лёва с силой трёт мокрые бледные щёки и устало смотрит на тебя. — Я просто хотел дать тебе свободу, которой ты ждал. — А по-моему, ты просто хотел красивой жизни без обязательств. Лёвин взгляд мигом тяжелеет. Он делает быстрый шаг к тебе и цедит: — Шурик, я полюбил тебя, я открылся тебе. И чем ты ответил? Для тебя я всё тот же назойливый пацан, которому не хватило чужой заботы. Я не просил твоего расположения! Не заставлял прыгать в койку! Блять, я даже пытался быть хорошим мальчиком ради тебя. Дал тебе время и личное пространство, делал всё, чтобы доставить удовольствие. Так какого чёрта тебе ещё надо?! Ты мог сразу послать меня, если тебе настолько… Ты хватаешь его за отвороты куртки и притягиваешь к себе, заткнув поцелуем. Больше похоже на укус, вы боретесь друг с другом, норовя цапнуть побольнее. Лёва сжимает тебя за талию и притискивает, толкаясь коленом между ног. Отвечаешь тем, что мстительно тянешь его за волосы, буквально насилуя языком его рот. Вода течёт по вашим лицам и смешивается, падает вниз. Вы падаете вместе, чтобы разбиться. Два замёрзших, сосущихся под ливнем идиота, которые оказались здесь по одной и той же причине. Проходит много времени, прежде чем он отрывается и тяжело шепчет: — Ты делаешь это, потому что боишься за свою гордость, или… — Лёва, — обрываешь ты, — я люблю тебя. Лёвины глаза округляются, как два блюдца. Он забавно трясёт головой, видимо думая, что ослышался. Но ты молчишь. Тогда он утыкается лбом в твой и упрямо смотрит на твои губы. И получает в ответ мягкую улыбку. Ты не успеваешь понять, как оказываешься в его руках. Он обнимает тебя так сильно, что ты слышишь, как трещит и ломается внутри застарелый лёд. Утыкаешься носом в его мокрые волосы и чувствуешь, что он судорожно дрожит. — Отвези меня… отвези меня домой, — шёпотом просит он.

***

Сама судьба ловит для тебя такси, показавшееся из-за стены ливня. Ты усаживаешь Лёву внутрь, и он тут же засыпает. Ему всё равно, куда ты его отвезёшь, лишь бы там было тепло. Игры в догонялки по жарким странам вы уже приходили. Ты больше не хочешь убегать. Тебя хватит, чтобы согреть вас обоих. Захлопываешь дверь и называешь адрес. Таксист, смурной мужик в видавшей виды жилетке, курит прямо в окно и крутит ползунок радио. — Да-а… что за музыка пошла? Всё проплаченное, как пить дать. Красивой жизни насмотрелись, философами стали. А только не сидится им в своей Америке. Все домой возвращаются жить. Врёшь, лучше родного мата ничего на свете не услышишь. — Оставьте эту, — просишь ты, пряча улыбку. Прежде чем научиться говорить, вам предстоит научиться слушать. Всю свою жизнь ты боялся сказать ему лишнего, а теперь вряд ли сможешь остановиться. Но пока он рядом, тебе не страшны даже танки. Одними губами напеваешь собственный мотив. Лёва сползает головой тебе на плечо и улыбается сквозь сон. А за стеклом скользит город, город… Вы стоите поперёк кровати на коленях и целуетесь. Лёва держит тебя обеими руками за талию, а ты прижимаешься к нему, обвив за шею. Голая кожа скользит по коже, оставляя за собой солёные разводы. Он наклоняет голову вправо, а ты влево, позволяя ему сплетать ваши языки, а потом опрокидываешь его на спину. Он горячий и шумно дышит тебе в ухо, заставляя шею покрыться мурашками. Ты прижимаешься к его груди и слышишь, как гулко стучит его сердце. Это свободное падение. Тебе нравится падать вместе с ним.