Мосты

В детстве ты очень любил поезда. Тебе нравился старый, выкрашенный жёлтой краской вокзал, где пахло деревянными скамейками, и горели тусклые канделябры под потолком. Ты помнишь, как долго тебя отчитывала мать, когда ты тайком взбирался на высокий бетонный мост и заворожённо глазел на проходящие составы с песком, углём и щебнем. Хотелось спрыгнуть туда и укатить на другой конец света, чтобы больше никто и никогда… Укатил ты только в Минск, где встретил Лёву, а потом облетел с ним весь земной шар. И даже стал знаменитостью. «Лёва Би-2 — мечты сбываются!». Ты морщишься и дёргаешь ртом под порывом ностальгических глупостей. Купе мерно покачивает в такт движению поезда. За окном в чёрной резиновой раме проносится разноцветный лесной пейзаж, окутанный утренним туманом. Ты привык вставать рано, а вот Лёва ещё спит. Ты задерживаешь на нём случайный взгляд. От подушки черты его лица расслаблены и смяты, губы приоткрыты, а на голове снова бардак. Едва ли ему можно дать и двадцать лет. Ты знаешь его почти двадцать лет. И до сих пор не можешь понять. Снова подкралась осень, а у вас начался второй тур по вашей необъятной стране. Она настолько необъятна, что аэропорты в ней ты можешь сосчитать на пальцах. Приходится довольствоваться жёсткими матрасами, кислящим чаем и храпом Гриши за тонкой стеной. А ещё постоянными играми в гляделки с Лёвой, который пиздит твою куртку и наушники, танцует тебя на сцене, а потом молчит сутками и иногда не ночует в номере. Мысль об измене кажется тебе настолько идиотской, что ты сам скорее снимешь проститутку, лишь бы не питаться ревностными подозрениями. Правда, есть проблема. Не стоит у тебя больше на женщин. Ты проверял. Ни одна женщина не давала тебе того, что ты испытываешь с Лёвой. Его сила, тепло его тела, чувство безопасности в его руках. Ты стал физиологически, психологически зависим от лучшего друга. Ты встаёшь и сдёргиваешь с крючка куртку, стараясь потише открыть тяжёлую раздвижную дверь. Если и искать во всём хорошее, то в тамбуре в такую рань никого. А тебе ужасно хочется курить. За потёртым и пыльным стеклом неохотно просыпаются поля и реки, перемешанные с редкими станциями и телеграфными столбами. Пейзаж навевает на тебя покой и тихую грусть. Между вами почти двадцать лет жизни. Вам пора научиться говорить друг с другом, пока не стало слишком поздно. За это время ты понял, каким трудным бывает принятие. Ты больше не лжёшь самому себе, но ты не говоришь ему всей правды. Тебе нравится забываться с ним на короткие ночи, а наутро всё повторяется заново. Ты пытаешься скрыть от него голодные глаза, он отшучивается и старается жить одним днём. Всё ещё боится показать себя недостаточно сильным. Ты хотел бы сказать ему, что ты плевал на эту силу и на всех мужиков мира вместе взятых. Он нужен тебе таким, какой он есть. Каким ты ждал его из проклятой Израильской армии. Плевать, и пусть он криво красит глаза твоим карандашом и любит швыряться с балкона пакетами с водой. Железная тамбурная дверь издаёт короткий скрип, и ты дёргаешься от неожиданности, неловко пряча сигарету за спину. Лёва удивлённо смотрит на тебя, а потом начинает хрипло смеяться и кашляет со сна. Ты не выдерживаешь и тоже улыбаешься. Блять, Лёва. Из всего поезда тебя понесло именно сюда. Ты всегда меня находишь, куда бы я не бежал. — Я проснулся, а тебя нет, — объясняет Лёва с присущей непосредственностью. — Дай закурить. Ты с сомнением косишься на дверь, которая не оправдала твоих надежд на противозаконные деяния, но протягиваешь ему пачку. Лёва раздирающе зевает и жмётся к стене, ёжась от прохлады. Вы долго молчите, смотря, как за высоким окном медленно наступает хмурое утро. Перестук колёс мешается с сердцечным ритмом, погружая тебя в подобие транса. Нет ничего, кроме Лёвы и этого поезда, который несёт вас на край света. Тебе всё ещё кажется, что он существует, и там непременно будет хорошо. Рельсы вылетают на длинный железобетонный мост, протянувшийся над рекой. Массивные сваи выступают высоко из воды, и вы невольно засматриваетесь вниз, где видны крутые каменистые берега, поросшие мхом. — Тебе хочется прыгнуть? — вдруг спрашивает Лёва. — Падать будет больно, — отзываешься ты. — Но зато какой красивый будет полёт… — он долго молчит. — Иногда мне кажется, что только в близости смерти есть настоящая свобода. Знаешь, когда несущественное отпадает, и видишь настоящее. Ты искал его всю жизнь, а оно всегда было с тобой. И ничего не остаётся, кроме как принять его и себя таким, какой ты есть. Лёва дёргает краешком губ и поворачивается к тебе, наверное ожидая ответа. — Шурик? — зовёт он, но ты не реагируешь. Ты закрываешь глаза, когда он осторожно наклоняется и трётся носом об твой. Ты ждёшь, что он снова уколет глупой шуткой или спошлит, но Лёва молчит. Щеку греет его тёплое дыхание, а в груди резко сдавливает, и становится трудно дышать. Если не сейчас, то когда? Ты приоткрываешь рот, чтобы сказать ему, но Лёва воспринимает это иначе и мягко целует тебя. Мысли утекают, оставляя тебя между холодной стеной и тёплой грудью, под которой мерно стучит чужое сердце. Лёвины губы обхватывают твои так бережно и робко, что у тебя начинают дрожать колени. Сейчас-сейчас-сейчас… — Молодые люди, курение в вагонах запрещено! Вы мне что тут устроили? Вы оказываетесь у противоположных стен тамбура так быстро, что ты не успеваешь этого понять. Лёвин голос принимается услужливо успокаивать грузную проводницу, пока ты сумбурно сбегаешь, запираешься в туалете и долго стоишь там, вжавшись лбом в ледяное зеркало.

***

В Лёвиной квартире как всегда беспорядок. Он без разбору тащит сюда новые картины, пластинки, шмотки, разбрасывает по углам и едва ли замечает это. Только здесь органично сочетаются ленивая небрежность и отточенный востоком вкус. Лёвин дом пропитан строгим холостяцким бытом и кажется только что заселённым. Словно он при первой возможности схватит чемодан и сбежит отсюда к чертям. Тебя притягивает эта иллюзия свободы. Кажется, что ты мог бы сбежать вместе с ним. Как много знают эти стены? Ты лежишь на спине, ухватившись руками за края кровати, придавленный нехилым Лёвиным весом. Иногда тебе кажется, что в Израиле вместо костей ему вживили свинец. Чтобы был ещё твёрже. Хотя куда ещё? — Что? — шепчешь ты, тычась носом ему в шею. — Не брейся, ты колешься, — со смешком отвечает Лёва и щипает тебя за бедро. — Вот тут. Ты дёргаешься, но он держит тебя очень крепко. А как мне с тобой трахаться? Может, ещё скажешь ногти красить и губы накачать? — Тогда я перестану тебе нравиться. — Нет, — неожиданно грустно говорит Лёва и смотрит тебе в глаза. — У тебя не выйдет. Потом вы долго сминаете простыни, схватившись за руки и прижимаясь коленями. От Лёвы жарко и ломит так, что ты пальцы ему грызть готов, лишь бы он исполнил свой долг перед родиной. Ты облегченно разводишь ноги, когда чувствуешь его мягкие губы, касающиеся там, где надо. — Тебе раньше-…? — Нет, — отвечаешь ты на вдохе. — А когда ты был с парнями? — Во мне не было парней, кроме тебя. Лёва склоняется ниже с подозрительной ухмылкой и облизывает губы. Ты видишь только, как ритмично движется его затылок. Он берёт глубоко, умело надавливая языком, и отстраняется с влажным звуком. Удовольствие нарастает так шквально, что тебя начинает бить дрожью. — Хочешь попробовать? Потом ты помнишь, как двигаешься длинными рывками, пока он хватается за твои плечи и запрокидывает голову. Ему явно больно, но он шлепает тебя по ягодицам, требуя ещё. Интересно, как его тренировали? Когда всё заканчивается, он крупно дрожит, но не издаёт ни звука. Ты молча смотришь на влажные простыни, тяжело переводя дыхание. Дело не только в том, что ты трахнул его и это было охуенно. В последние разы он всегда в презервативе, и тебе не хватает смелости спросить. Ты мне не доверяешь? Или тебе самому нельзя доверять? Зачем ты хочешь, чтобы я причинял тебе боль? Ты вздрагиваешь, когда Лёва потерянно тычется губами тебе в щёку. — Шурик, — хрипло шепчет он, — я люблю тебя.

***

Стоит вам оказаться в отеле, он снова сбегает. Всё случается, когда ты приходишь в себя на диване в Сашином номере. Вокруг початые бутылки, магнитофон на полу хрипло надрывается Высоцким. Сплин в полном составе развалился рядом, стоит невообразимый гвалт, потому что Люба опять подрался в коридоре, а остальные сделали ставки, как быстро вас отсюда вышвырнут. Ты вяло оборачиваешься, ища глазами хозяина номера, но Васильева и след простыл. Как и Лёвы. Поднимаешься и на качающихся ногах обходишь весь номер, заглядываешь в ванную и за барную стойку. Неясное скребущееся чувство выгоняет тебя в пустынной коридор, а затем в курилку. Здесь ты остервенело затягиваешься, пытаясь собрать воедино разбросанные мысли. Ты не помнишь, как вы здесь оказались, но знаешь, что Лёва не оставил бы тебя одного. Утыкаешься лбом в холодную стену и крепко стукаешься об неё пару раз. Fucking shit Shura. You're a jilted, jealous bitch. Знакомый голос вдруг вздёргивает тебя с места. Кажется, он звучит совсем рядом, усиленный многократным бетонным эхом. Значит, это не алкогольный бред? Ты бросаешь недокуренную сигарету в урну, выбегая к лестнице. Картина в пролёте кажется настолько сумбурной, что ты оседаешь прямо на красный ковёр. Внизу, уцепившись за перила и свесив ноги над ступенями, висит Лёва, которого безуспешно пытается стащить матерящийся Васильев. — Ты мне обещал, — настаивает он. — Пошли, бля… тебе понравится! Что отвечает Лёва, ты разобрать не можешь, но чувствуешь, как закипает внутри ядовитая обида. На Васильева, который бесцеремонно сбегает с поличным? На него, раз он счастлив присоединиться? На себя, потому что не имеешь права им помешать? Ты не успеваешь понять, что тебе с этим делать. Мысли глушат, вдобавок подкатывает тошнота и двоится в глазах. Саша оказывается быстрее и трезвее. Лёва продолжает беспечно хохотать, пока его стаскивают и уводят вниз по ступенькам. Блять, Шура. Просто блять.

***

Ночь ты проводишь один, таскаясь из уборной к кровати и обратно. Злость и обида не дают тебе покоя, и ты чувствуешь себя брошенной бабой, но что толку? Какого хуя ты со мной делаешь, Лёва? Засыпать приходится без ответов, чтобы наутро отдирать себя с кровати и тащиться на саунд-чек с раскалывающейся головой и комком в горле.

***

Лёва объявляется ближе к вечеру, совершенно трезвый и очень довольный собой. Ты старательно избегаешь встречаться с ним взглядом, пока он таскается за тобой с недоумённым лицом. Ты злорадствуешь над его обиженными глазами, и пусть это глупо. Ты устал поступать правильно. Вы сталкиваетесь позже в гримёрке. Ты оставляешь гитару в угол и намереваешься поскорее сбежать, но Лёва решительно перегораживает тебе путь рукой. — Ну, и долго мы будем молчать? — Пусти меня, — требуешь ты, но он даже не моргает. — Ты не выспался что ли? — Куда мне до твоих арабских ночей. — Что? — хмурится он. Сам знаешь что, блять. — Привет Саше, — бросаешь ты и отпихиваешь его руку, решительно направляясь к двери, но Лёва ловит тебя за рукав и не даёт ускользнуть. — Шурик, мы просто показали друг другу новые песни. — А у меня ты не забыл спросить? — внезапно взрываешься ты. — Может, ты ещё что-нибудь ему покажешь? Или зачем, — ты запускаешь руку ему в джинсы и безошибочно выуживаешь упаковку с презервативом, — тебе это? Лёва мрачнеет и разворачивает тебя спиной к стене, заставляя посмотреть прямо в глаза. Впервые в жизни тебе сложно это сделать. Ты чувствуешь себя слабым и жалким рядом с ним, и это выбивает из лёгких горячий воздух. — Ты не будешь указывать, с кем мне проводить время, — жёстко произносит он, и ты слышишь в его голосе поставленные армейские нотки. — Хорошо провести время? Ты так это воспринимаешь? А я тебе на потрахаться? На просто так? — Ты правда обо мне так думаешь, Шурик? Лёва вскипает настолько резко, что ты невольно отступаешь назад, когда видишь сжатые кулаки. Тебе становится тошно и липко от вспотевшей спины. Лёва медленно подступает ближе, заставляя тебя вжаться в стену. Ни хера тебя от меня не нужно, кроме раздвинутых ног. Я же лучший друг, я же не смогу отказать. У нас же обязательства. Какой же ты пидорас, Лёва. — А ты удобно устроился, — цедишь ты сквозь зубы. — Пользуешься добрым отношением, но с выгодой. Долго это придумывал? Лёва замирает и смотрит на тебя с негодованием. Так тебе кажется. Дышать становится тяжело из-за прилившей к голове крови, ты опускаешь голову и сильно нажимаешь на веки. Не помогает. Картинка вокруг сыпется на куски. — Шурик, нет… Стой, это ошибка! Всё совсем не так, слышишь? Шурик? Лёва пытается ухватить тебя за плечо, но ты инстинктивно дёргаешься, решив, что он собирается ударить. Тело начинает действовать быстрее разума. — Не трогай меня. — Дай мне объяснить! — Нет, я сказал! Отвали. Лёва трясёт головой и отходит назад, глядя на тебя больными глазами. Ты не успеваешь ничего добавить, как он толкает дверь и выносится в коридор. Его шаги быстро затихают вдалеке. Ты падаешь на ближайший стул и медленно роняешь голову в сложенные руки. Что же вы наделали?

***

Всю ночь тебя снова терзает бессонница, гоняя из бара курить на улицу, потом в мятую постель и снова курить, уже на балкон. Плевать на правила, плевать на него с его ёбаными психами и устоями. Пусть идёт на хуй, и плевать тебе, на чей. Раз для него это так просто. Ты мечешься по номеру, садишься прямо на пол и тянешь себя за волосы. Потом выскакиваешь и принимаешься нарезать круги, в злости пиная всё подряд. Он не мог так поступить с тобой. Он заботился о тебе и делал тебе хорошо. «Он воспользовался тобой, как удобным вариантом, — ехидно тянет внутренний голосок. — Ему льстила твоя покладистость, пока ты подставлял ему задницу. Ему даже не надо было покупать твоё доверие». Он был с тобой всю твою жизнь. Ты оберегал его, как мог, даже от самого себя. «Он давно вырос и привык к вседозволенности. Ты его золотой билет, чтобы хорошо провести внерабочее время». «Он даже не играл, но ты поверил». Время тянется бесконечно долго, оставляя тебя сидящим на полу у стены и раскачивающимся из стороны в сторону. Кажется, никогда ещё тебе не было так хуёво. Пидорас. Блядский, эгоистичный, сволочной, родной, твой… Нужен, он тебе нужен. — Нужен… — слабо повторяешь ты в темноту, — мне нужен только ты. Мысли вертятся в тошнотворной карусели, напоминая заржавевшее Чернобыльское колесо. Лёва-Лёва-Лёва-люблю-Лёва-люблю-люблю… Несколько раз ты порываешься позвонить мудаку, похерившему всю твою жизнь. Хватаешь телефон, вертишь его в пальцах и отправляешь в ближайший угол. С запоздалой горечью приходит на удивление ясное осознание, и от этого становится смешно. Он — единственный, кому ты можешь по-настоящему доверять. Он вытащит тебя из любой передряги, и плевать, что сам туда загонит. Ты можешь быть настоящим только с ним — и ни с кем больше. Чувство вины — вот что ты ощущаешь, как бы ни хотелось себя в этом разубедить. В широком стакане вперемешку с тёплым виски плещется идиотский стыд. Ты просто злобная ревнивая сучка, Шурик. Ты так долго боялся признать, что хочешь его, что стал зависим от своего страха. Ты перестал доверять даже самому себе. И чем ты тогда лучше? Может, он и заслужил это, но не в твоём лице. Под утро ты обнаруживаешь себя колотящим ногой в дверь его номера. — Лёва! Я знаю, что ты не спишь! Открой мне! Ты пидорас, слышишь?.. Я сейчас через чёрный ход зайду! Лёвчик, открой эту блядскую дверь! Лёва? Открой пожалуйста, я замёрз… Ты обессиленно сползаешь вниз по стенке и утыкаешься лицом в колени. Измученное сознание подкидывает тебе сладкий звук шагов за дверью, и ты вздёргиваешься, больно приложившись локтем об косяк. — Мужчина, вы ошалели? Я сейчас охрану вызову, если не перестанете орать! Ты продолжаешь тупо смотреть на закрытую дверь, пока из соседних выглядывают разгневанные твоим представлением постояльцы. Потом разворачиваешься и медленно плетёшься к себе, где забываешься в тяжёлом похмелье.