Ломая устои

Юнги никогда многого от жизни не ожидал. Возможно, в каком-то далеком детстве, где мечты рождались как пыль на деревянной поверхности стола. А возможности казались бескрайними, как огромная куча домашки по непрофильному предмету, и желание реализовать все здесь и сейчас ощущалось как бьющая через край сила от только что выпитого энергетика. Юнги сидит в студенческой столовой, поглощая дешевый разведенный кипятком кофеин, и ждет чудо. В двадцать один предел его мечтаний концентрируется на дополнительном часе сна, возможности ограничиваются больной спиной и расписанием учебного плана с утра до ночи, а силы есть только на моргание. Энергетики давно не помогают. Он пьет их вместо снотворного. Чудо, однако, имеется. В лучших традициях опаздывающее, но такое эффектное, приковывающее к себе внимание с первых секунд появления в помещении. Наверное, Чимин в такие дешевые столовки ходить начал только из-за него. Светлая макушка мелькает тут и там, здороваясь со знакомыми: с кем-то обнимаясь, а с кем-то скрепляя крепкими рукопожатиями. Юнги, в часы прострации, думал о явлении под названием Чимин в своей жизни слишком часто. Порой в какие-то моменты даже начинало тошнить. У него, по правде, никогда не было проблем с самооценкой. Он никогда не считал, что кто-то ниже, выше, достойнее или ничего не стоящий. Но вопросы, почему, например, я, а не он, неумолимо посещали. Чимин крепко приобнимает незнакомого темноволосого альфу, улыбается ярко-ярко глазами, поднимая температуру в промозглом, застывшем помещении, и рассказывает что-то явно стоящее, светясь изнутри. Юнги отпивает из белой надколотой чашки остывший кофе, а Чимин греет руки о стаканчик старбакса. Наполнения у обоих дерьмовое, только картинка разная. И хоть зачет по философии дался Юнги с особым трудом, умение уходить в себя и размышлятьразмышлятьразмышлять преследует его с того момента, как он себя помнит. — Юнги-хен! — Чимин наконец подлетает ближе, садится не на противоположный мягкий диванчик, а рядом. Впритирочку. Холодными пальцами касается ладони, щекочет тыльную сторону, перебегая на внутреннюю, и переплетается с сухими и потрескавшимися от холода руками. Юнги перчатки тоже не носит. Только и ездит он на метро, до которого добираться ещё двадцать минут, а не на машине. — Опять пьешь эту бурду? Ты хоть поел? Чимин за опоздание не извиняется. Не из-за того, что не считает себя виноватым, а вроде как в его жизненной позиции прописано «было и было, да и привыкнуть давно должны». Он ставит модный стаканчик рядом с грязной кружкой, а Юнги сползает чуть ниже, вытягивая гудящие замерзшие ноги, и вцепляется в свое чудо покрепче. Потому что когда оно где-то там, то все в порядке, даже если упорхает. А когда оно само летит тебе в руки, то грех не попытаться удержать. — Деньги закончились, — признается. — Хватает только дома перекусить. — Тебе одолжить? — сердобольность Чимина задевает, но не гордость, а что-то действительно стоящее, лежащее глубоко-глубоко внутри, но сейчас отчего-то всплывшее наружу. Юнги качает головой на предложение и, переполненный хмурыми мыслями, решается спросить. — Ты же хочешь чего-то большего, Чимин? — Юнги разворачивается корпусом, закидывая колено на диван и перехватывая вторую прохладную мягкую ладонь. Длинные забранные рукава спадают с локтей, прикрывая под растянутыми манжетами их сплетенные руки, и это коробит. Будто сам Юнги пытается эгоистично сокрыть свое счастье. Будто он не уверен, что Чимин не уйдет, если не скрывать. Глупость же полная. — Уехать в другой город? Может быть, в столицу, где нет этих дурацких рамок? Или в другую страну, где положение омег уже давно устойчивое? Хочешь жить в большой квартире на тысячном этаже? Ходить по красивым местам, посещать эти странные мероприятия по гончарному делу? Иметь больше возможностей? У Чимина красиво уложенные светлые волосы, голубой шарф, закрывающий половину лица, и смешная растерянность в глазах. Он от удивления приподнимает брови, инстинктивно большими пальцами поглаживает костяшки ладоней Юнги и, в конце концов, весело прищуривается, наконец понимая, в чем дело. — Что на этот раз завалил? Юнги сокрушенно вздыхает, осторожно развязывает шарф и утыкается холодным носом в стык ошейника и разгоряченной кожи на шее. Чимин пахнет смесью сладких духов и собственным ароматом морозной весны. Омега весь является олицетворением начала чего-то прекрасного, от природного запаха до прямой осанки и звонкого голоса во время устраивавшихся митингов за равноправие. — Препод по коммуникациям сказал, что мнение на свой счет я прекрасно понимаю. — И что же это за мнение? — Чимин подсаживается ближе, закрывая обзор своей дутой курткой любопытным, и запускает в черные спутанные волосы пальцы, начиная массировать макушку. — Я бездарен, — Юнги ощущает легкое дуновение от фырканья омеги и самым оскорблённым образом выдергивает занятую руку из захвата, чтобы пробраться под распахнутую куртку, скрепляя ладони за спиной Чимина. Тому не выбраться и не сбежать. — Я так не считаю. — Если бы ты так считал, то не думаю, что мы были бы вместе, — Юнги прилетает легким ударом по затылку за запрещенные слова, но и что? Это же правда. Бывают такие люди, как Чимин. Чудо во плоти. Идеальные не только внешне, но и внутренне. Комбо один на миллиард, а досталось все Юнги. И то только потому что он прекрасно Чимина понимает. Наверное, с первого взгляда его и разгадал. Хотя все же со второго или третьего. Чудо, на самом деле, относительное и совершенно напускное. Под толщей своей внешней идеальности прячутся привычные сердцу заебы, переживания и маленькие войны. Борьба за жизнь, за мнение, за право вздохнуть, за существование без лишнего стресса. Чимин ему ближе, чем кто-либо. Даже ближе Намджуна. У того родители обеспеченные, а это вроде как одна выигранная лотерея как минимум, потому что в разы легче. У Чимина же кредит на машину, потому что родители уже с приколами и считают, что важен внешний достаток. А какими жертвами и как это второстепенное, это мало кто узнает. Чудо у Юнги, по правде, такое же уставшее, находящееся в непрерывной круговороте противостояния с обществом и самим собой. Но все такое же чудо. — Но предмет я закрыл, — сознается Юнги. Чимин выдыхает в макушку «ты у меня умница» и «я так и знал» и переключается на свои проблемы, рассказывая о последних сражениях. В одну такую битву они и познакомились. Чимин, юный первокурсник, только-только поступивший в город побольше, без глупых надежд на что-то необычайное, и Юнги, разбитый, познавший на втором курсе часть правды и примерно полтора года назад отказавшийся от своих ожиданий. Чимин остановил его на главной улице, когда альфа, пребывая в очередном экзистенциальном кризисе, вдруг увидел перед собой солнце. Буквально. В одну секунду его ослепила вышедшая из-за облаков звезда, а спустя мгновение ее заменил омега, начав атаку глубокими социальными вопросами. Просил думать серьезно перед ответом и честно, без попыток выставить себя в лучшем свете. Юнги только этого и хотелось. Думать и обсуждать. Поток нескончаемого монолога лился из него, как вода из прорвавшейся канализационной трубы. Чимин спросил: — Какие ассоциации у вас приходят на ум, когда вы слышите про вторичный пол «омега»? А Юнги ответил: — Ужасная несправедливость. Это относилось даже больше не к вопросу, а ко всему происходящему в целом. У Юнги ведь такие планы были, такие мечты. Но сейчас он стоит разочарованный, весь потный от тридцатиградусной жары в толстовке, потому что пары заканчиваются поздно, а утром погода ещё прохладная. У него завал по непрофильному предмету, а по профильному он отстающий. Кажется, из друзей у него в группе лишь Намджун. И единственного преподавателя, который дарил ему мотивацию, уволили по причине, что тот омега и он якобы превысил свои полномочия. У Юнги нет времени на работу, на поесть, на поспать, и, честно говоря, на вот такие вот социальные и бесполезные опросы, потому что у него горит проект. Но он стоит, продолжая захлебываться словами и объясняя свою позицию. Совсем не обращает внимание на недовольные причитания прохожих, что бурчат и ругаются на размахивающего руками альфу, застывшего прямо посередине дороги. Чимин подхватывает под локоть незнакомца, ведет в ближайшую дорогую кафешку — других на главной улице не бывает, — угощает холодным американо и спрашивает, спрашивает, спрашивает. Записывает все на диктофон в телефоне, в плотный блокнот и поправляет аккуратным жестом спадающую светлую челку. Юнги в особый момент озарения очередной определенно гениальной мысли, как дурак тянется сделать это за омегу, в итоге больно получая по рукам, и замолкает. — Извини, — стыдно. Даже больше не за вольность, а за глупые бесконечные рассуждения. Юнги ведь начал рефлексировать ещё в утробе, ему только дай повод уйти в запой противоречащих размышлений, так все, пути назад нет. Чимин кивает, принимая извинения, и задает следующий вопрос. Юнги, остуженный, громко перекатывает в пустом пластиковом стаканчике лед, прокашливается, понимая, что вроде как стоит заплатить, а после неловко чешет кончик носа, потому что последние деньги ушли на проездную карту. Говорить уже не хочется, хочется испариться прямо перед носом, но вроде как некрасиво. Как же это смущает. — Извини, я спешу, и… Ты не мог бы оставить телефон, чтобы я потом перекинул деньги за кофе? — Юнги продолжает нервно крутить стакан, боясь поднять взгляд и посмотреть в глаза собеседнику, но на язвительное «это такой способ познакомиться?», вскидывает в голову, честно заверяя: — Я никогда… Омега перед ним светит белым ошейником, пухлыми губами и хитро прищуренными глазами. Парень подпирает щеку рукой, усеянную огромным количеством браслетов, а второй нетерпеливо трясет телефоном прямо перед лицом. — Ответишь на все мои вопросы и на этом расплатишься, — Юнги соглашается. Особенно, когда краем глаза замечает цены. Особенно, когда они прощаются, а он понимает, что имя так и не спросил. Особенно, когда по возвращении в общежитие осознает, что после болтовни ему стало лучше. Проект он сдает вовремя и получает за него высший балл.