Море

Ты не успеешь проснуться Кричали ей птицы вдали

Рану интересен Мицуя. Как такой с виду нежный, заботливый человек удерживает за собой место главы отряда, без колебаний ведёт за собой кучку отморозков? А главное — зачем? «Чтобы защищать? Какая глупость,» — думает Ран, а потом украдкой смотрит на Риндо, который уже битый час сидит за компьютерной игрой. Ладно, стоит признать, что всё-таки они в чём-то схожи. И это делает Мицую ещё более привлекательным для Рана. Ран пытается изобразить Мицую у себя в голове, и нужный образ моментально всплывает в памяти. Мицуя похож на солнце. Правильнее сказать, на солнышко, которое так любят рисовать дети. Мицуя улыбается широко и искренне, его лицо почти всегда расслаблено, а смех похож на звон колокольчиков. Мицуя будто светится и делится своим мягким, тёплым светом со всеми, кого любит. Да, таково было первое впечатление Рана о Мицуе. Жёлтый круг с лучиками и приветливой мордашкой. Ран ещё никогда так не ошибался. До встречи с Мицуей Ран считал, что метафоры и сравнения — это лишь глупые выдумки таких же глупых поэтов и писателей, ничего не смыслящих в жизни: когда речь идёт о выживании, на романтику и сопли не обращаешь внимания. Однако Мицуя вызывает у Рана именно такие — возвышенные, непривычные — чувства, отчего Рану каждый раз становится дурно в его присутствии. Да и при малейшем упоминании тоже. Он умеет справляться с негативными эмоциями, вымещая свой гнев на других, но над светлыми чувствами он привык смеяться, как над проявлением слабости. Поэтому Ран смеётся, стирая костяшки до крови — впервые до своей собственной. Риндо стягивает с себя наушники, видимо, обращая внимание на подозрительные звуки, и оттаскивает сопротивляющегося Рана от стены, которая стала его молчаливым противником в тот вечер. Ран не пьян, не обдолбан. Он всего лишь в отчаянии, потому что в первый раз в своей жизни не знает, что с ним происходит. Ран чувствует себя Каем, которому помешали собрать слово «вечность», насильно вытянули из их с Риндо туманного промозглого мирка. Мицуя оказывается Солнцем — звездой колоссальных размеров, яркой настолько, что Ран слепнет при одном только взгляде на неё. Мицуя и правда светится, но в случае с Раном этот свет не дарит тепло, а сжигает дотла. И Ран добровольно ступает под огненные лучи и горит, горит, горит. Он пытается понять, логически осмыслить, но растворяется в сиреневатом сиянии. Потому что Солнце нельзя изобразить, Солнце нельзя познать. Им можно только молчаливо восхищаться на расстоянии, согреваться его светом. Вот только Ран не может согреться: его Солнце слишком близко, и он обжигается каждый раз, потому что уже не в силах просто молча наблюдать со стороны. Солнце жизненно необходимо всем живым существам, и Ран более не представляет своей жизни без Мицуи. Он сам не замечает, как Мицуя становится его верным ориентиром и помощником. Оказывается, Ран тоже живой. Оказывается, его замёрзшее сердце тоже бьётся. Ледяные оковы тают, и Ран тонет в заливающих его эмоциях. Мицуя единственный в своём роде. Он — центр маленькой Вселенной Рана. Почти божество. Божество положено любить и бояться, и Ран любит. Но боится он только себя и всепоглощающих чувств, которые он не в состоянии контролировать. Ран боится, что Мицуя изменит знакомый ему порядок вещей. Боится, что Мицуя, сам того не зная, испепелит его гнилую душу, увидит всё в ней спрятанное, вывернет наизнанку, переделает по-своему. Боится, но всё равно не отступает. Как и Мицуя. И это самое ужасное. Мицуя всегда идёт ему навстречу, распахивает свои объятия, хотя не должен. Обычно Рана интересуют лишь строптивые жертвы, а не летящие на смерть мотыльки. С Мицуей он упустил тот момент, когда сам стал таким мотыльком. Ран вырывается из рук ошарашенного Риндо и выбегает на улицу, даже не обувшись. Спасёт ли его божество или оставит тлеть в мучениях? Ран бежит сломя голову. Он — сумасшедший, мечущийся в поисках искупления. Только так он сможет получить ответы на свои вопросы. Добежав до заветной двери, Ран с силой вдавливает кнопку звонка, пытаясь отдышаться. Дверь открывается быстро, и Ран забывает, как дышать. Забывает вообще всё на свете, кроме имени своего Солнца. — Ран? — Мицуя, взъерошенный и сонный, устало разглядывает Рана, застывшего на пороге. — Ты чего здесь? Я никуда не пойду. Только спустя несколько секунд Мицуя замечает безумные глаза Рана, учащённое дыхание. Мицуя тут же хмурится, а его серьёзный взгляд спускается ниже, к босым ногам Рана, изучает на наличие крови или ещё чего-либо. Мицуя всегда так делает, чтобы оценить масштаб бедствия и только потом пустить к себе. — Не надо… никуда идти, — слова застревают в горле, и Ран, как цунами, налетает на Мицую прежде, чем тот успевает выразить своё недовольство. — Согрей меня, солнце. — Что, снова нажрался? — с укором всё же произносит Мицуя, но не отталкивает, гладит по распущенным волосам. — Херню такую несёшь, ещё и говнодавы свои потерял. — Нет, — Ран цепляется за Мицую, как за спасательный круг, и закрывает глаза. — Что нет-то? Трезвый ты никогда такого не говоришь, — Мицуя вздыхает и тащит обмякшего Рана в дом. Опоминается Ран уже в постели. Он тут же подмечает, что на нём другая одежда, а костяшки заклеены пластырями. Мицуя лежит рядом, сложив руки на груди. Свет фонарей падает на его умиротворённое лицо, очерчивает точёные скулы, тонкие губы и длинные ресницы. И впрямь божество — прекрасное и беспощадное в своей доброте. Ран придвигается ближе, переплетает их пальцы. Мицуя блаженно улыбается во сне, и от этой улыбки у Рана лёгкие и желудок меняются местами. По телу разливается уже знакомое тепло. Ран готов плакать от того, насколько это больно. Он словно ходит по раскалённым углям, но стойко терпит, потому что… Потому что чувствует, что это правильно. Чувствует, а не знает. Рядом с Мицуей Ран чувствует себя человеком, а не чёрным сгустком хаоса или машиной для убийств. А ещё Ран чувствует, что… В Мицуе его спасение, и если такова плата, то Ран выпьет эту чашу до дна.

Дайте хоть раз в любви захлебнуться Вздохнула и ринулась вниз