Танцы на стёклах

И прости меня, Больше не вернусь.

      Зря осталась здесь, не усну, надо было ехать во Всеволожск. Зачем она приехала? Дом! Про дом вспомнила. То нафиг не нужен, а сейчас вспомнила про свою часть. Да нет, это она, конечно же, не серьёзно. Её бесит, что я по щелчку больше не бегу. Поменялись местами мы теперь. Я больше не умираю без неё. Мне теперь просто достаточно знать, что она жива, и что с ней всё в порядке, что она где-то есть. Рядом я уже не вывезу. Не смогу. Выгорело всё как-то. ***       В тот вечер Динка была необычайно нежной, я очень любила её такую. Да я любую её любила.       Она поцеловала мой распухший нос. А меня скрутило невообразимое желание. Мы так давно не были вместе. Когда она приезжала, то чаще всего мы просто ругались. А сейчас…       Так нежно и сладко, и только тут между нами всё по-прежнему, всё честно. Тело не обманешь. Нет запретов, всё можно, пространство, разделяющее нас смыто, взгляд в глаза — и нет ни мыслей, ни слов, ни обид, только — руки… Только — сила и бесконечная нежность, и кажется, что невозможное возможно, полет вдвоем…       Сейчас, кажется, что жила бы в этом вечность, но всё конечно, всё когда-нибудь кончается. Ты уйдёшь утром, а я проснусь после тебя, и рядом со мной будет твой запах, а тебя — не будет… Сон ли? Бред? А была ли ты вчера, или мне всё это привиделось в моём воспалённом воображении?       А через три месяца… ты расстреляешь меня в том кафе на Арбате: «Я буду жить без тебя, а ты без меня!»       Что я чувствую? Ослепительно белое пятно. Я была. И вот нет меня, и ничего вокруг нет — пустота. Если очень постараться, забыть можно всё, всё можно запихнуть в дальний угол памяти, сделать бывшим, от всего можно отказаться, и нужно — отказаться, потому что иначе, наверное, можно сойти с ума или сдохнуть… Я смогу. Я очухаюсь. Посмотрю на небо. И пойду дальше, волоча за собой перебитые крылья.       Из воспоминаний меня выдернул стук в дверь. Я убью тебя, Арбенина! Перебудишь всех соседей. — Вот, посмотрите господин участковый, и прописочка у меня имеется, а гражданка Сурганова не пускает меня на законную жилплощадь, — канючила за дверью Динка.       Я рывком распахнула дверь, выглянула, слава Богу, эта полоумная была одна. Я быстро втащила её вглубь квартиры. — Что ты хочешь? Ну, что? Трахнуть меня, как всегда? Х@й ты угадала! — шипела я.       Вывернув ей руку, резко развернула спиной к себе, прижала к стене, коленом развела ей ноги, рывком сдернула штаны вместе с трусами, и резко глубоко вошла (сухая совсем, больно… к чёрту жалость… за всё, сука…). Я брала её резко и глубоко, она стонала сквозь сжатые зубы.       А я снова делаю очень резкий толчок, и еще один, и еще, а ты не отстраняешься, ты сильно сжимаешь бедра и, кричишь наконец, девочка моя, именно этого мне и надо, и тебе тоже, теперь я совсем нежная и осторожная, и ты стонешь, громко, хрипло, а теперь еще раз — резко, и тяну тебя на себя, так, чтобы войти целиком, и снова твой стон, как хорошо, и меня следом накрывает волна сильнейшего оргазма.       Она поворачивается лицом ко мне, в глазах горечь. — А теперь убирайся, (к чёрту жалость!) ты получила, что хотела. — Я не этого хотела, Свет.       Одевается и послушно уходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я иду на кухню, смотрю в окно, как она выходит из подъезда, садится на лавочку во дворе, закуривает сигарету, поднимает глаза на мои окна. А я стою у окна и плачу. Я очухаюсь. Я смогу. Посмотрю на небо. И пойду дальше, бросив на землю перебитые крылья, тяжело, слишком тянут.